Глава 19. Малиновый чай под клёном

─────⋆⋅ ༶ ⋆˙⟡♡⟡˙⋆ ༶⋅⋆─────

Одри налила себе чай из фарфорового чайничка: густой, тёмно-рубиновый, с плавающими ягодами малины. Пар поднимался лениво, уже не обжигая, а обещая тепло. Девушка осторожно поставила чашку на блюдце и только через время поднесла к губам. Напиток был настоявшимся: ягоды похрустывали на зубах, мёд смягчал кислинку и оставлял на языке тягучее послевкусие, от которого хотелось закрыть глаза и сделать ещё один глоток. Фелония подтянула к столику плетёное сиденье, ножки которого издали странный звук по гравию. — Всё, — сказала Ру деловым, но довольным тоном. — Я разобралась с документацией. В больницу тебе больше возвращаться не нужно. Ни осмотров, ни этих бесконечных записей и уксуса. Они будут счастливы забыть тебя так же быстро, как и ты их. Миллер подняла на неё взгляд и искренне улыбнулась. — Спасибо тебе. Правда. Больше находиться в четырёх стенах больницы я не могу. Агент не стала вдаваться в подробности своего ночного приключения. Эти слова застряли где-то на краю языка, так и не обретя формы. Шатенка до сих пор корила себя за упущенный след, за ту минуту, когда сомнение оказалось сильнее чутья. Давид не позволил ей сегодня идти вместе с ним, твёрдо и безапелляционно отправив отдыхать. Он был уверен, что так будет правильнее после болезни. И Одри послушалась, выполнила приказ безукоризненно, но теперь это «отдохни» отдавалось внутри глухим упрёком, будто всё решается без неё. Рядом с ней, на плетёной лавке, сидел Малек. Он устроился расслабленно, откинувшись назад, словно сад был его естественной средой обитания, а не роскошной декорацией. Мужчина молчал, наблюдая за светом и людьми, всё происходящее не требовало его вмешательства. Фелония, как всегда, не позволяла тишине задерживаться. — Посмотрите только, какая погода, — она подняла лицо к солнцу. — Париж наконец-то решил быть любезным. Уже заметно теплеет. Ещё немного и можно будет убрать тяжёлые накидки. Малек повернул голову на звук шагов. По дорожке, усыпанной мелким гравием, приближался Рафаил. Он шёл без спешки, знал: здесь его ждут. Подойдя, он снял цилиндр и легко поклонился, соблюдая безупречный этикет, затем сел на свободное место рядом с парижанкой. — Бонжур, — произнёс он, обнажая зубы. Одри сделала ещё один глоток. Чай был уже приятно тёплым, не горячим. Солнечные лучи пробивались сквозь листву клёна, под которым они сидели, ложились пятнами на столик, на руки, на её щёку. Свет выхватил царапину, оставшуюся после стычки с полицейскими, — она будто на мгновение вспыхнула, стала заметной. Малек, не глядя ни на кого, подложил себе под спину подушку и вдруг сказал, будто между делом: — Я рад, что вы с Фелонией вместе. Фелония и Рафаил переглянулись. В этом взгляде было всё: удивление, смущение и тихая радость. Оба улыбнулись одновременно. — Спасибо, — ответил Рафаил, беря песочное печенье присыпанное сахарной пудрой. — Это… многое значит. — Ваш сад напоминает мне о детстве и весёлых временах, — Фелония тоже потянулась к выпечке. Взяла более аккуратный кусок, привыкла ко всему идеальному. Парижанка на мгновение задержала взгляд на аккуратных дорожках и кронах деревьев, и память услужливо развернула старую картину: тёплое утро, ещё влажная от росы трава, смех, звенящий без причины. Тогда сад Эйфелей казался бесконечным миром, где можно было прятаться, убегать, выдумывать себе целые жизни, не зная ни страха, ни ответственности. Ру моргнула, возвращаясь в настоящее, и это сладкое ощущение растаяло, оставив после себя тихую ностальгию и странное тепло под рёбрами. Компания расселась свободно, без официоза, и разговор тек сам собой, переливаясь из одной темы в другую. Чаще всего всплывал завтрашний парад, маршрут, порядок выхода, слухи о том, кто появится на трибунах и кто, напротив, предпочтёт остаться в тени. Потом речь снова незаметно свернула к прошлому: к старым историям Эйфелей и Ру, к именам, которые давно ушли, но всё ещё отбрасывали тени на них. Вспоминали давние союзы, случайные предательства. Смех возникал редко и быстро гас, уступая место задумчивым паузам. Брюнетка поинтересовалась, когда должен вернуться Микаэль. В её тоне не было ни настойчивости, ни любопытства. Ответ приняла спокойно, без лишних комментариев. О Давиде она не обмолвилась ни словом, особенно при мужчинах. Рафаил повернулся к Одри: — А как вы себя чувствуете после болезни, мадмуазель? — Лучше. Слабость ещё возвращается временами, но… — она слегка пожала плечами. — По сравнению с тем, что было, это пустяки. Благодарю за волнение. Сад Эйфелей раскинулся вокруг них, как отдельный мир. Дорожки, выложенные светлым камнем, вели к аккуратным клумбам, где уже цвели ранние цветы: тюльпаны, нарциссы, первые розы. В глубине сада виднелась небольшая оранжерея — стеклянная, сияющая, словно пойманный солнечный луч. Между деревьями: липами, каштанами, плодовыми — работали садовники. Четверо мужчин подрезал кусты, ещё трое поливали клумбы из медных леек, женщины осторожно пересаживал рассаду. Слуги проходили бесшумно, боялись нарушить хрупкую гармонию этого места. Пахло влажной землёй, зеленью и чаем. Миллер поставила чашку и, будто невзначай, спросила: — Фелония… ты знала Линду? Фелония отпила чай и внимательно посмотрела на неё. — Почему ты вдруг интересуешься? — спросила с лёгкой настороженностью. — Я… — Одри сделала вид, что подбирает слова. — Хочу больше узнать о своём дяде. О людях, которые были рядом с ним. Она повернулась к Малеку, тот смотрел куда-то мимо. На садовников, на листву, на свет. Его лицо было спокойным, почти отстранённым. — Малек, — позвала она. — Ты знал Линду Гроссо? Он повернулся к ней и естественно улыбнулся, без тени раздражения. — Знал, — ответил он. — Мы иногда сталкивались. В оранжерее, на выставках. Она часто приходила смотреть, но никогда не продавала своё творчество. — Она была… замкнутой? — осторожно уточнила шатенка. — Скорее наблюдательной, — сказал Эйфель. — Такой человек, который больше видит, чем говорит. Не болтлива. Обычная серая мышка. Солнечный свет снова скользнул по её щеке. Агент чуть наклонила голову, словно уточняя услышанное, и снова посмотрела на мужчину. Солнечные пятна играли на его лице, цеплялись за линию скул, за тень ресниц. — Ты… общался с ней? Малек покачал головой. — Если честно… почти нет. Мы здоровались. Иногда обменивались парой слов. Задолго до её смерти я несколько раз видел, как та в одиночку рисовала в оранжерее. Я мог остановиться, посмотреть, — он усмехнулся уголком губ. — Похвалить мазки. Линда всегда смущалась. Сразу же уходила в другой конец, будто я застал её за чем-то слишком личным. — Линда не любила, когда за ней наблюдают? — уточнила девушка. — Думаю, да. Или просто не умела принимать внимание. Рафаил, до этого молчавший, подался вперёд и нарушил спокойный ритм беседы: — Но последние её работы… они были пугающими. Миллер повернулась к нему. — Почему? — Одри не дала тишине заполнить пространство. Фелония тоже наклонилась вперёд, поставив чашку на столик: — Отец говорил… с ума сошла. Интересно, хранят ли её карикатуры до сих пор? Младший Эйфель вздохнул, словно не был уверен, стоит ли продолжать. — Мне случайно удалось увидеть портрет написаный ею. Это было на улице, когда Гроссо возвращалась домой. Полотно было прикрыто, но я увидел достаточно. Меня так поразило это лицо, этот взгляд… — Рафаил помолчал. — Несколько ночей подряд мне снились кошмары. Малек басисто засмеялся: — Ты просто мнительный, братец. Шатенка ощутила, как внутри что-то неприятно сжалось. Не подала виду, лишь медленно обвела взглядом сад, примеряясь к новым мыслям. — Что именно было страшного? Это была жестокость или?.. — Не могу описать словами, — ответила Фелония вместо возлюбленного. — Взгляд был слишком пугающим. Будто она видела человека насквозь и не собиралась отворачиваться. И те изуродованные лица… — Она когда-нибудь говорила о своих моделях? — продолжала Одри. — О том, почему выбирает именно их? — Нет, — Малек покачал головой. — Она почти не говорила о живописи. Словно боялась, что слова испортят то, что она делает. Я никогда не стремился побеседовать с ней. — Тебе внимания от других хватало, — недовольно буркнула Ру. — А о своём муже?.. — шатенка задала вопрос не беря во внимания слова подруги. — О Микаэле говорила хоть что-то? Фелония и Малек переглянулись. — Редко, — сказала Фелония осторожно. — И всегда очень… сдержанно. Отец говорил, Микаэль редко появлялся с ней в людях. Странная девушка была. Малек отвёл взгляд, будто солнечный свет внезапно стал слишком ярким. — Она держала всё внутри, — тихо сказал. — Это чувствовалось. Повисла пауза, наполненная шелестом листвы и далёкими шагами садовников. Парижанка первой нарушила её. — Мне пора, — подруга поднялась. — Нужно собираться в поездку. Вечером отъезд. К утру я должна быть на выставке. Рафаил тут же встал и протянул ей руку. — Я провожу тебя. Ру улыбнулась Одри, легко коснулась её плеча и кивнула на прощание. Пара ушла по одной из дорожек, их фигуры быстро растворились среди зелени. Брюнет тоже поднялся и, после короткой паузы, протянул ей руку. — Прогуляемся? — предложил он. — Я покажу тебе сад. Девушка посмотрела на его ладонь, затем на дорожки, уходящие вглубь сада, и кивнула. — С удовольствием. Их шаги зазвучали тихо, среди деревьев, где прошлое оставляло всё больше теней, а вопросы — всё меньше простых ответов. Она шла под руку с Малеком, чувствуя его тёплую кожу сквозь тонкую ткань перчатки. Тот смотрел прямо перед собой, время от времени бросал на неё быстрые, внимательные взгляды. Когда они отошли достаточно далеко от особняка и голоса слуг растворился среди листвы, мужчина вдруг остановился. Шатенка по инерции сделала ещё полшага и обернулась к нему. Он наклонился и поцеловал её в губы. Просто. Так, будто это было естественнее любого слова. И отстранился первым. — Это ещё что за нежности? — спросила Миллер, приподняв бровь. — Весь день мечтал о твоём поцелуе. — Вор! — Почему вор? — Воруешь мои поцелуи. — Готов воровать их ежедневно. Агент усмехнулась и сама потянулась к нему, отвечая поцелуем. Уже чуть дольше, чуть теплее. Эйфель отстранился, выдохнул ей в щёку, и они снова пошли, будто ничего не произошло. Дорожка вывела их к плодовым кустам. Малина и смородина тесно переплетались, листья касались подола платья, а в воздухе стоял запах земли и свежести. Видимо, растения вот-вот полили. — Летом здесь невероятно пахнет. — Я хочу, чтобы ты сводил меня в местную оранжерею, — девушка в очередной раз наступила на подол платья и мысленно цокнула языком. Так и не научилась ходить в этих длинных одеяниях. Он повернул к ней голову, улыбнулся. — Хорошее место для свидания. Там красиво. Обязательно свожу. Шатенка кивнула, но ничего не добавила. Красота интересовала её меньше всего. Ей нужно было осмотреться, понять, что могло повлиять на Линду в тот злополучный день. — Если хочешь, можем начать с нашей, — предложил брюнет. — Она небольшая, но… не менее роскошная. — Давай, — согласилась сразу. Пара свернула с аллеи, и пока шли, Эйфель заговорил снова: — Завтра, перед парадом, я зайду за тобой. Хочу, чтобы мы пошли вместе. Агент на мгновение замедлила шаг. Сердце неприятно ёкнуло, но тут же снова зашагала рядом, выровняв шаг. — Что-то не так? — заметил он. — Я думала, ты будешь в отъезде, — сказала осторожно. — Так мне Фелония сказала. Художник подмигнул ей. — Рафаил поедет в Лион сам, прикроет меня. Скажет отцу, что мы поехали вдвоём. Не хочу в этот прекрасный день оставлять тебя одну. Ты ещё не бывала на подобных мероприятиях, там всё иначе дышит и звучит, — сероглазый активно жестикулировал свободной рукой. — Толпы людей, смех, разговоры и шаги переплетаются в единый шум. Оркестры гремят, музыка то взмывает вверх, то растворяется в воздухе. Чего только стоят зазывалы. Ярмарка пестрит огнями и красками: сладкие запахи пряностей и выпечки тянутся по всем улочкам. Ммм. Повсюду представления: актёры, фокусники, танцоры. Одри выдавила улыбку, слишком аккуратную, ровную. В голове мелькнуло имя бывшего мужа, которое предпочла бы сейчас не вспоминать. — Ты не рада? — он остановился, заглянул ей в лицо сквозь впавшие волосы. Миллер вздохнула и отвела взгляд к стеклянной крыше оранжереи, уже видневшейся впереди. — Рада. Просто… всё сложнее, чем кажется. Они пошли дальше. — Сложнее — это как? У тебя уже есть планы? — Есть обязательства, — ответила уклончиво. — И люди, которых нельзя просто… обойти стороной. Мужчина хмыкнул, но в его улыбке появилось что-то напряжённое. — Я не люблю быть «стороной», Одри. — Я знаю, — тихо ответила девушка. — Именно поэтому и сомневаюсь… Я очень хочу пойти с тобой. Его пальцы чуть сильнее сжали её ладонь. — Послушай, — сказал мягче. — Я не прошу обещаний. Я прошу лишь быть рядом. Хотя бы завтра. Это ведь не сложно, верно? Шатенка посмотрела на парижанина, долго всматривалась, пыталась увидеть будущее в его глазах. — Я буду ждать тебя, — буркнула наконец. Эйфель кивнул, принимая этот ответ, и распахнул перед ней дверь оранжереи. — Тогда заходи. Проведу тебе небольшую экскурсию. Дверь оранжереи закрылась за ними беззвучно, и мир снаружи — сад, особняк, разговоры, остался где-то далеко, по ту сторону стекла. Здесь воздух был иным: тёплым, влажным, насыщенным запахами земли, листвы и цветов, которые не росли под открытым небом. Пол был выложен крупной плиткой: светло-серой. Плитка холодила ступни, и агент невольно выпрямилась, будто вошла в храм. Стеклянный купол уходил высоко вверх, его металлические рёбра сплетались над головой, ловя солнечный свет и дробя его на мягкие, рассеянные блики. — Здесь всегда кажется, что время течёт иначе, — сказал Малек, отпуская её руку лишь на мгновение, чтобы закрыть задвижку. — Ты такой романтик. — Это Париж, здесь все такие. А у вас… в Лондоне все такие дикие? Или ты особенная? — Там, где живу я — все! Девушка огляделась. Слева поднимались огромные папоротники — выше человеческого роста, с листьями, похожими на развернутые веера. Их тени ложились на плитку причудливыми узорами. Чуть дальше тянулись странные пальмы с толстыми, кольчатыми стволами, привезённые из далёких колоний, они упирались почти в самый верх купола. В глубине росли агавы и алоэ — массивные, с острыми краями, созданные не для красоты, а для выживания. Между ними, цветущие кусты камелий и орхидей, подвешенные в керамических кашпо. Их лепестки были такими тонкими, что казались нарисованными. — Я не думала, что здесь так… масштабно. А запах. Малек, здесь так прекрасно! — её восхищению не было предела. — Отец любит всё большое, — усмехнулся мужчина. — Даже когда речь идёт о растениях. Может у него комплексы? Как думаешь? Пара пошла дальше по узкой дорожке между клумбами. Где-то капала вода, скрипели металлические крепления. Влажность оседала на коже лёгкой приятной прохладой. — После парада я хочу пригласить тебя на звездопад, — сказал мужчина вдруг, будто продолжал давно начатую мысль. — Звездопад? — Да. Обещают редкий. В завтрашнюю ночь небо будет сыпаться звёздами, как золото из прорванного мешка. Говорят, можно загадать желание сотни раз — и все обязательно сбудется. Он задумался и добавил, понижая голос: — Все пойдут к старым виноградникам на холмах Ривитто. Там нет фонарей, только трава и небо. И звёзды. Шатенка замедлила шаг. Картинка возникла в голове сама: тёмные склоны, тёплая ночь, и звёзды, падающие одна за другой. И рядом он. — Звучит… соблазнительно. — Я умею выбирать места. — Почему ты не спросил, с кем я собиралась идти на парад? Эйфель даже не сразу повернул голову. В его голосе прозвучала лёгкая усмешка: — Это же очевидно. С распрекрасным знакомым Микаэля. Я прав? Одри лишь кивнула, не отводя взгляда. — Значит, мне стоит волноваться? — спросил после короткой паузы, уже серьёзнее. — Я же пойду с тобой. Волноваться не о чем. — Я украду тебя у любого. Даже в Лондоне мне нет конкурентов! И украду твой поцелуй. — Я же говорю — романтик. Они прошли мимо небольшого уголка под отдельной стеклянной крышей. Там стояли холсты, ящики с красками, мольберт, прикрытый полотном. Всё выглядело так, будто художник просто вышел на минуту. Агент замедлилась. — Зачем здесь это? — спросила нахмурившись. — Здесь я рисую, когда нет вдохновения, — уклончиво ответил брюнет и мягко потянул её дальше, не давая задержаться. Чем глубже они заходили, тем темнее становилось. Свет сюда проникал слабо — для некоторых растений он был губителен. Здесь росли странные цветы с плотными, почти бархатными лепестками. Миллер присела, чтобы рассмотреть один из них ближе. Листья были тонкими, и по ним тянулись прожилки, словно налитые серебром. Те едва заметно мерцали, будто внутри текла холодная пульсирующая луна. — Я никогда не видела ничего подобного, — прошептала она. — Волшебство! С луны… чтоли?.. — Их привезли из Азии, — сказал Малек. — Они раскрываются только в полнолуние. Шатенка провела пальцами в нескольких сантиметрах от лепестков, не решаясь коснуться. — Из Азии… Редкие? — Такие не продают на рынках. Их выращивают долго и капризно. Отец месяц назад уволил работника, который угробил несколько цветков. Тот лишь полил их чаще, чем нужно... В итоге некоторые сгнили. — Кто вообще решает, какие растения будут здесь расти? Брюнет пожал плечами: — Садовники. И… отец, которому нравится всё необычное. — А цветы опасны? Я имею в виду… для человека. — Не больше, чем любое экзотическое растение. Хотя… — он на мгновение замолчал. — Некоторые считают, что они влияют на самочувствие. Запах, сок, пыльца. — Влияют как? Голова кружится? Тошнит? — Понятия не имею. Я сколько здесь нахожусь, ни разу плохо не было. Это всё легенды, не более. — А как они называются? — Не знаю, я не ботаник, не разбираюсь в растениях. Но я называю их полуночники из-за того, что они боятся дневного света. Их цветение завораживает. Девушка кивнула, но взгляд её снова скользнул по серебристым прожилкам. — Интересно… — Тебе правда нравится просто гулять по оранжереям? Он протянул ей руку, помог подняться. Коснулся скулы, заправил выпавшую прядь за ухо. — В полдень здесь срабатывает полив… — начал Малек и вдруг замолчал. С потолка хлынула вода. Одри вскрикнула и тут же рассмеялась, запрокинув голову. Тонкие струи лились сверху, разбивались о листья, о плитку, о их плечи. Платье мгновенно потяжелело, прилипло к телу. — Предупреждать надо! — заявила сквозь смех. — Я же начал! — рассмеялся Малек, подставляя лицо под дождь. — Просто немного не рассчитал время. — Ты специально это сделал! — Может и специально. — Хотел посмотреть на меня мокрую? — Заманчиво звучит. Хочешь раздеться? — Дурак. Вода стекала по их волосам, по вороту его рубашки. Полив оказался не просто дождём — это была мелкая, почти пылевая взвесь воды. Та струилась в воздухе, оседала на ресницах, стекала по вискам, заливала глаза так, что приходилось щуриться. Миллер инстинктивно приоткрыла рот, так было легче дышать в этом влажном, тёплом облаке, где запахи зелени становились густыми и осязаемыми. — Ну чего стоишь? — сквозь шум воды бросил Малек. — Бежим? Не дожидаясь ответа, ухватил её за запястье и потянул за собой. Плитка под ногами стала скользкой. Пробежали несколько десятков метров, пока не нырнули под небольшую крышу, где в тени и сухости прятался его мольберт. Здесь было чуть темнее и заметно тише: вода барабанила по стеклу, но не доставала до них. Шатенка выдохнула и провела ладонями по лицу, стирая влагу. Потом замерла. — Чёрт… Я же с макияжем была. Та убрала руки, боясь усугубить бедствие, и посмотрела на него исподлобья. Малек в это время наклонился вперёд и несколько раз резко тряхнул головой, стряхивая воду с волос, почти по-собачьи. Капли разлетелись в стороны, блеснув в рассеянном свете. — Тебе к лицу, — сказал брюнет, распрямляясь и окидывая компаньонку взглядом. — Серьёзно? — агент скривилась и подошла ближе, хотела убедиться, что он не шутит. — Я теперь, наверное, выгляжу как панда. Художник чуть наклонился вперёд, разглядывая её потёкшую тушь, тёмные полукружья под глазами, прилипшие к щекам пряди. — Я никогда не видел панду. Но если они выглядят так… значит, ты самая милая панда на свете. Миллер фыркнула и всё же улыбнулась. — Только не влюбись, — бросила с напускной небрежностью. — Ни в коем случае, — тут же ответил, слишком быстро и слишком легко. Между ними повисла короткая, странная пауза, шум полива заполнял её лучше любых слов. Девушка отвела взгляд и заметила прикрытый тканью мольберт за его спиной. Серое полотно было аккуратно наброшено, словно хотели защитить не от пыли, а от чужих глаз. — Можно посмотреть? — она уже делала шаг в ту сторону. — Как хочешь. Подойдя, взялась за край ткани и медленно стянула её вниз. На холсте раскрылась оранжерея — не целиком, а фрагмент, выхваченный из жизни. В центре был папоротник: огромный, раскидистый, с изогнутыми листьями, каждый из которых был прописан с поразительной точностью. Зелень не была однородной, в ней играли тёплые и холодные оттенки, тени уходили в глубокие, синие провалы, а прожилки листьев светились мягким, внутренним светом. На заднем плане угадывались стеклянные арки купола, размытые влагой, и тонкие струи воды, падающие сверху. Казалось, что холст дышит, что если протянуть руку, пальцы намокнут. — Это… невероятно. Ты рисуешь не то, что видишь. Волшебная способность? Малек встал рядом, глядя не на картину, а на неё. — Мы с растениями понимаем друг друга. — Хоть кто-то тебя понимает в Париже. — Эй! Миллер ещё раз посмотрела на холст, запоминая каждую линию, каждую деталь. Где-то глубоко внутри у неё кольнуло странное, тревожное чувство — будто этот рисунок был не просто упражнением художника, а частью чего-то большего. — Когда ты её допишешь… — она не отрывала взгляда от холста. — Ты смог бы… подарить мне эту картину? Слова сорвались легко, невзначай, но стоило им прозвучать, как внутри что-то дрогнуло. Одри поняла это мгновенно, с той ясностью, которая приходит слишком поздно: к тому времени, когда краска высохнет, когда последние мазки обретут завершённость, её, скорее всего, уже не будет здесь. Картины не пишутся быстро. Они требуют времени, терпения, тишины. А её собственное время текло иначе — стремительно, неумолимо. Ещё немного, и она вернётся в свой мир: в мир бликов экранов, мерцающих уведомлений, холодных стеклянных поверхностей, по которым девушка тосковала, даже не желая себе в этом признаваться. Мир, где всё ускорено, и потому так легко теряет вес. Малек не ответил сразу, стоял за её спиной, и она чувствовала его присутствие. — Эту — не знаю. Я не люблю обещать, когда дело касается незаконченного. Миллер кивнула, принимая ответ, и кончиками пальцев коснулась края холста. Подушечки пальцев ощутили неровности мазков, едва заметный рельеф, как шёпот под кожей. — Но, — продолжил Малек. — У меня есть один особенный экземпляр. Мне бы хотелось, чтобы ты приняла его. Только не смейся. — С удовольствием. В голосе не было ни кокетства, ни удивления, только благодарность. Брюнет аккуратно накрыл холст тем же плотным покрывалом, скрывая папоротники и стеклянные арки, словно вновь запечатывал тайну. — Тогда пойдём, — пробубнил уже бодрее. — Если не пробежимся сейчас под поливом, застрянем тут на несколько часов. Система упрямая, как старый нотариус. Пара вышла из-под крыши обратно в пространство оранжереи. Полив всё ещё продолжался, но уже не с прежней силой: вода падала редкими струями. Плитка под ногами блестела, отражая зелёные тени, и каждый шаг отдавался тихим плеском. Они бежали, лавируя между пальмами и гигантскими фикусами, мимо лиан, спускавшихся с балок, как зелёные занавеси. Девушка смеялась, вода сильнее мочила платье, пряди волос прилипли к лицу и телу, но сейчас это не имело значения.