Глава 20. О приличиях, подарках и недопустимых намерениях

─────⋆⋅ ༶ ⋆˙⟡♡⟡˙⋆ ༶⋅⋆─────

Из гостиной доносились визгливые вопли Луизы, женщина будто нарочно старалась, чтобы её услышали во всех уголках дома. — Послезавтра Микаэль вернётся, вы это понимаете или нет?! — почти кричала служанка. — Он будет в бешенстве, Давид! Вы и мадмуазель ни черта не делаете. Одна хворь подцепила, другой снуёт с угла в угол. Время идёт, а ничего не меняется. Всемирная выставка на носу! Одри сидела у себя в спальне, но каждое слово долетало так отчётливо, словно стены были из бумаги. И внутри неё, к собственному удивлению, поднималась радость. Не злорадство, а удовлетворение от того, что не она одна сегодня на грани. — Луиза, — голос Давида звучал негромко, сдержанно, но в нём сквозило напряжение. — Вы преувеличиваете. Я… — Преувеличиваю?! — перебила она. — Этот святой человек помогает вам изо всех сил! Хотя сам не желал этого. Вы думаете, он станет меряться с вами знаниями? Завтра господин закончит сеанс иглоукалывания в соседнем городке и вернётся домой. Будет расспрашивать где вы были, что успели выяснить. Доложит всё вашему начальству! Давид, вы слушаете? Женщина почти выплюнула его имя. Хоть Одри и не видела их, догадывалась, что мужчина как всегда сунул руки в карманы и глядел в сторону, а не на служанку. — Да что вы всё заладили… Я не ребёнок, — резко ответил шатен. — И я не обязан отчитываться за каждый шаг. Послышался стук набоек по полу. — Погодите! Я не договорила! Шаги, хлопок двери, приглушённые голоса. Ссора ушла дальше по дому, оставив после себя тяжёлое эхо. Миллер сидела на краю кровати в одной ночной сорочке. Тонкая, приятная ткань касалась кожи, скользила при каждом движении. Утро было прохладным, но в комнате держалось уютное тепло, смешанное с запахом нескольких флакончиков парфюма. Взгляд девушки упал на покрывало: там лежала утренняя посылка. Картина, аккуратно запечатанная в плотную крафтовую бумагу, перевязанная простой бечёвкой. Рядом конверт. Без излишеств. Только имя, выведенное уверенной рукой. От Малека. Агент нахмурилась, сердце отозвалось быстрее, чем ей хотелось бы. Потянулась к письму, картину трогать пока не решалась, боялась нарушить интригу. Оторвала край конверта сбоку, и извлекла сложенный лист. Почерк красивый, ровный, с лёгким наклоном. «Сегодня зайду за тобой в 17:00. Прошу быть в хорошем настроении. И без нижнего белья.» Одри моргнула. Затем перечитала. Ещё раз. Глаза округлились, брови медленно поползли вверх, мгновение она просто сидела, держа письмо двумя пальцами, а потом негромко рассмеялась. — Вот дурак… — прошептала одними губами, качнув головой. Смех был негромким, интимным, и в нём смешались возмущение, удивление и предательское тепло где-то под рёбрами. Миллер сложила письмо обратно, не убирая далеко, и наконец повернулась к картине. Крафтовая бумага зашуршала под пальцами. Любопытство тянуло вперёд, но было в этом жесте что-то слишком личное, слишком значимое. Будто вместе с бумагой снимет ещё один слой защиты. Шатенка провела ладонью по поверхности упаковки, чувствуя под ней твёрдость подрамника. Рука сама тянулась к подарку, без её воли. Она поймала себя на мысли, что сопротивляться бесполезно: любопытство уже победило. — Что же ты там нарисовал, Эйфель? Агент больше не церемонилась, бумага с сухим треском поддалась, бечёвка слетела на пол. Девушка перевернула большой холст, и в тот же миг рухнула спиной на матрас, захохотав так громко и искренне, что смех вырвался прежде, чем она успела это осознать. — Потише там! — донёсся из коридора раздражённый голос Луизы. Одри зажала рот ладонью, но это не помогло, плечи всё равно вздрагивали от смеха. Подняла картину над головой и наконец рассмотрела внимательнее. Полотно было усыпано маленькими выпуклыми кружками — красными, зелёными, белыми, синеватыми. Они ловили свет, создавая ощущение движения, игра формы, цвета и объёма. Та самая картина с выставки. Рафаил тогда с серьёзным лицом уверял, будто Малек написал её членом. Агент снова прыснула. — Господи… — буркнула, укладывая холст рядом и подпирая голову кулаком. Свободной рукой осторожно коснулась одного из объёмных кружков. Краска была уже давно сухой, но под пальцами всё равно ощущалась фактура, след руки, след замысла. Улыбалась она собственной наивности, собственной доверчивости. «Я ведь поверила», — подумала с лёгким уколом смущения. Тогда она поверила Рафаилу, а он всего лишь шутил. Красиво, тонко, по-своему. — Так вот почему ты вчера сказал мне не смеяться… — пробормотала вслух, вспоминая слова Малека. — Вот шутник. Вздохнула, глядя в потолок. — Ну что ж, — добавила уже веселее. — Придётся идти без белья. Перевернула картину, и смех стих сам собой. На обороте было выведено: «Для моей драгоценной». Сердце кольнуло. В памяти всплыло фото переданное Сомнусом в самом начале. Тогда она видела себя уже частью истории, а сейчас… Шатенка поднялась и поставила картину у стены. Ноги касались прохладного пола, ночная сорочка мягко колыхнулась при движении. Подойдя к окну, распахнула створки. Настроение было удивительно светлым. Настолько, что хотелось улыбаться без причины, хотелось верить, что всё сложится. Только одна мысль всё ещё тянула вниз, как тонкая, но цепкая нить. Мор. Вопрос так и не сдвинулся с места. Расследование застряло, словно упёрлось в невидимую стену. Время шло, а ответы не появлялись. Одри сжала пальцы на подоконнике. — Ничего, — тихо сказала себе. — Я разберусь. Возможно, будь агенты строже к себе, холоднее и сосредоточеннее, не позволяй они чувствам вмешиваться в ход дела, расследование двигалось бы быстрее. Факты легли бы в нужном порядке, улики сошлись бы без лишних отклонений, а время не утекало сквозь пальцы, растворяясь в взглядах, прикосновениях и несказанных словах. Но это было лишь предположение. На деле всё шло иначе, не по их воле и не по их расчёту. История уже была написана. Не ими. И каждый шаг, каждая задержка, каждая слабость оказывались не ошибкой, а частью узора, который нельзя было ни ускорить, ни переписать. В дверь постучали с выверенной вежливостью. — Войдите, — отозвалась девушка, не оборачиваясь от окна. За стеклом лениво тянулся серый парижский полдень. Газовый фонарь на углу улицы уже был зажжён. По брусчатке проехал фиакр, колёса плеснули водой из лужи. Дверь отворилась. Луиза остановилась на пороге, словно караульная, руки сложила за спиной с таким видом, будто прятала там не полотенце, а чугунную сковородку, готовую в любой миг обрушиться на чью-нибудь голову. Лицо служанки оставалось каменным, но в глазах ещё тлело раздражение: гневный разговор с Давидом явно не завершился в её душе. — Я хотела поинтересоваться, — произнесла сухо женщина в чепчике. — Что за подарки сегодня принёс почтальон? Тон был ровным лишь на первый взгляд; в действительности он резал слух, как плохо наточенный нож. Миллер, всё ещё стоя у окна, медленно повернулась и направилась к ширме. Она уже протянула руку к вешалке, намереваясь выбрать наряд на сегодняшний день, и только тогда ответила: — Месье Эйфель прислал подарок. Луиза замерла. Если бы негодование имело цвет, оно наверняка проступило бы у неё на щеках густым багрянцем. — Вот как. В таком случае я сочту своим долгом доложить господину Гроссо о ваших… похождениях, — выговорила с особым нажимом. — Я закрыла глаза на то, что вы были нездоровы. Но теперь, вместо того, чтобы заниматься делом, вы, мадмуазель, устраиваете личную жизнь. И позвольте заметить… весьма неосмотрительно. Она тараторила долго, наверстывая всё то, что не успела высказать Давиду несколькими минутами ранее. В ней звучало нравоучение, отточенное годами службы и чужих ошибок. Дверь вновь скрипнула. — О какой личной жизни идёт речь? — раздался весёлый, но настороженный голос шатена. В комнату вошёл Давид. С растрёпанными кудрями, он выглядел так, якобы разговор с Луизой был прерван слишком рано и слишком внезапно. Он прошёл дальше, бросив быстрый взгляд на тень Одри за ширмой, затем на Луизу. Та что-то фыркнула себе под нос. — Я тебя не приглашала, — холодно отчеканила девушка, всё ещё скрываясь за ширмой. Бывший муж остановился посреди комнаты, скрестив руки. — Ты идёшь против правил, — сказал уже без улыбки. — Нарушаешь законы. Ты вообще понимаешь, чем это закончится, Миллер? Луиза, не дожидаясь продолжения, сняла с локтя влажное полотенце и с неожиданной для её возраста меткостью шлёпнула Давида по плечу. — Вы не лучше, месье, — буркнула она. — И если уж на то пошло, вы оба сейчас забываетесь. Мужчина поморщился, но перечить не стал. — Лучше нарядитесь, — продолжала служанка, уже деловым тоном. — И проводите мадемуазель Одри на парад. Помните распоряжение господина Гроссо? Ведите себя как пара. Покажите всем, что вы увлечены друг другом. И… прошу вас… без самодеятельности. Женщина повернулась к ширме, хотя понимала, что мадмуазель не смотрит на вошедших: — Вы тоже, госпожа. Сегодня не время для капризов. За перегородкой послышался лёгкий смешок — тихий, почти неуловимый. — Боюсь, у меня на вечер другие планы. На парад я пойду с другим мужчиной. Луиза и Давид одновременно обернулись на голос, словно кто-то хлопнул в ладоши перед их лицом. — Что вы себе позволяете? — возмущённо произнесла служанка. — Вы забываетесь! Мужчина выпрямился, в глазах его мелькнуло недовольство. — Ты это сейчас серьёзно? После всего, что мы обсуждали? Или это повод позлить меня? Зеленоглазая девица неспешно поправляла корсет, чувствуя, как ткань под пальцами натягивается, подчиняясь её движению. Сердце билось ровно, но внутри уже нарастало предчувствие — то самое, от которого невозможно было увернуться. — Совершенно серьёзно! И, если позволите, я не хочу это обсуждать. В комнате повисла тяжёлая пауза, наполненная запахом свечного воска, влажной ткани и несказанных слов. Где-то вдалеке ударили колокола, напоминая: Париж не ждёт, и вечер неизбежно наступит. — А как же дело? — нарушил тягостную паузу шатен, делая шаг назад. Мужчина плюхнулся на диван, одну руку положил на колено, вторую — на подлокотник. Перевёл взгляд на картину у стены. — Мы здесь не ради прогулок и не ради подарков от парижан, какими бы любезными они ни были. Тонкая лента на плече девушки скользнула между пальцами, ткань платья мягко очертила талию. Она задержалась на мгновение не желая выходить из укрытия, давая словам Давида улечься, и лишь затем ответила: — Это никак не изменит сегодняшний сбор информации. Я намерена пройтись… по местам, куда могли унести ту несчастную девушку из больницы. Не по парадным бульварам, Давид. Шатен шумно выдохнул через ноздри. — Я уже по твоей наводке всё осмотрел. Каждый переулок, каждый двор, каждую подворотню. И не нашёл ничего. Ни следов, ни слухов, ни теней. Не теряем время на это. Ищем другой след. Агент затянула последний узел, проверила его на прочность и вышла в комнату. Прошла мимо них к туалетному столику, где на тёмном дереве стояли флаконы, щётки и фарфоровая шкатулка с шпильками. — Значит, плохо искал, — обронила, глядя в зеркало. Подняла руки, собирая волосы, и начала аккуратно укладывать их, время от времени бросая короткий взгляд на своё отражение. Линия рта была спокойна, но глаза выдавали сосредоточенность. Служанка только теперь вернула на локоть полотенце и заговорила: — Поскольку я здесь за старшую, мои просьбы не подлежат обсуждению. Голос парижанки стал ниже, жёстче, словно она отдавала распоряжение не агентам, а целому дому. — Вы чётко следуете плану месье Гроссо! Вы обращаете внимание на все пункты, что он прописал перед отъездом. Каждый. Без исключений. Девушка встретилась с ней взглядом в зеркале. За всё время своего пребывания здесь, впервые видела Луизу такой: не ворчливой, не язвительной, а по-настоящему грозной. В этой женщине вдруг проступила не просто странная натура, а человек, привыкший нести ответственность и отвечать за последствия. Бывший супруг, нахмурившись, повернулся к Луизе: — А с чего он вообще так резко сорвался? Чем так важно это его иглоукалывание, что он бросил всё и уехал, даже не простившись? Женщина медленно обернулась, взгляд стал колючим. — Потому что, месье, за господином Гроссо прислали людей самого герцога. Он замер. — Герцога? — Именно так, — кивнула. — Такая честь выпадает не каждому. Лечить высокопоставленных людей — это не только признание, но и обязанность. От таких приглашений не отказываются. — Или не имеют права отказаться, — пробормотал мужчина. — Следите за тоном! Вы здесь не в кабаке. — А вы, Луиза, слишком уж рьяно прикрываете его отсутствие. Нам приходится разбираться с этим делом без него. Хотя он наш куратор. — Потому что он доверил это вам! А доверие такого человека — не пустой звук. Ясно? Уважайте его. — Я уважаю! И Одри уважает! Пока те спорили, Миллер вставила последнюю шпильку и поднялась. — План остаётся в силе. Я не собираюсь его нарушать, но и слепо следовать каждому пункту — тоже. Иногда, чтобы найти истину, нужно выйти за пределы. — Если вы удумали идти с тем выскочкой, то спешу вас огорчить! Ваша сегодняшняя пара перед вами, — Луиза сжала губы, кивнула головой в сторону шатена. — Сейчас я сделаю завтрак, а после этого вы вдвоём идёте на разведку. Давид всё знает, он расскажет.

***

— Мне вот любопытно, — произнесла Одри, когда они уже спускались по лестнице и Луиза закрыла за ними дверь. — Чем именно думал Сомнус, когда решил, что нам непременно следует изображать пару? Это должно каким-то чудом помочь расследованию? Девушка взяла Давида под руку: жест светский, показательный, если бы не ногти, которые тут же впились в ткань его пиджака с заметным упрямством. — Понятия не имею, — буркнул Давид. — Лично я был бы куда счастливее, если бы мы ходили порознь. Меньше риска, меньше… твоего недовольного лица. Улыбнутся не хочешь? — Ах, прошу прощения. Ты, стало быть, предпочёл бы остаться без моего общества? — Я бы предпочёл остаться без твоей агрессии в мою сторону, — усмехнулся он. — И без твоих внезапных решений. Агент нарочно наступила каблуком ему на туфлю. — Ох, месье Давид, — громко и с невинной улыбкой произнесла, не сразу убирая ногу. — Простите мою неуклюжесть. — Вот… не смешно совсем, — процедил сквозь зубы. — Разумеется, — кивнула. — А теперь представь, что это проявление нежности. Мы же, напомню, пара. Люб… любимый. От последнего слова у неё неприятно скрутило живот. Мужчина склонился к ней ближе, сохраняя на лице вежливую улыбку для редких прохожих: — Если это нежность, боюсь вспомнить, как ты проявляете раздражение. — Ты уже видишь. Иди молча, Давид. Меньше раздражай меня. Они вышли на широкую улицу: Париж встретил их влажным воздухом. Газовые фонари ещё не горели в полную силу, но пасмурное небо делало город сумрачнее обычного. Казалось, вечер подкрадывался раньше положенного срока. Парочка шла под руку, как того требовали приличия. Миллер держалась уверенно, с той прямой осанкой. Иногда её пальцы сжимали рукав Давида сильнее, напоминая, что роль не отменяет характера. — Ты могла бы быть менее… колючей. — А ты мог бы быть полезнее, — парировала она. — А я, между прочим, полезный, — шатен показал свою невозмутимость. — Прошёлся по всем твоим зацепкам, пока ты несколько дней лежала в больнице. Наведался и в парфюмерную лавку. Милая девчушка там работает, Эмма… любезно согласилась рассказать подробнее про ароматы и масла. Одри усмехнулась, не поворачивая головы. — Конечно, согласилась. Ты, как и всем девушкам до неё, строил глазки. А какая дура откажется помочь тебе, если ты забросал её комплиментами и сладкой ложью? Мужчина фыркнул. Газовые уличные фонари начинали зажигаться один за другим, и их свет ложился на лица прохожих мягкими пятнами. — Прошу тебя, Ми-и-иллер, — протянул её девичью фамилию. — Это называется искусство общения. — Это называется привычка. Из-за которой мы с тобой давно перестали быть супругами. Он на мгновение сбился с шага. — Мы сейчас не об этом, — сказал тише. — Напротив, — девушка наконец повернулась к нему. — Именно об этом. Ты не изменился, Давид. Ни на грамм. — Зато я узнал, что помимо растительного происхождение, в масла добавляют секретный ингредиент. Какой именно не знаю, я работаю над этим. А ещё пробрался к Мору, облазил все кабинеты… ни записей о газе, ни о составе парфюмов. Незаконного тоже ничего не нашёл. — Полезно, — признала Одри. — Но не благодаря твоим ресницам. — Ты всегда была несправедлива, — усмехнулся он. — Даже тогда, когда застукала меня… — он осёкся. Шатенка остановилась. Газовый фонарь над ними тихо шипел, бросая тусклый свет на её лицо. В этом свете её глаза казались холоднее обычного. — Договаривай! Когда я застукала тебя с другой женщиной? В нашей спальне? Или ты предпочёл бы, чтобы я это забыла? — Я предпочёл бы, чтобы ты не превращала это дело в суд, — огрызнулся он. — А я предпочла бы, чтобы ты не превращал каждую встречную в очередную «милую Эмму». Он наклонился ближе, понизив голос: — Ты ревнуешь? Девушка коротко рассмеялась. — Не льсти себе. Я просто хорошо тебя знаю. Бывший муж выпрямился, лицо стало серьёзнее. — Как бы то ни было, девчонка упомянула о странных заказах. О маслах, которые не должны были попадать в свободную продажу. И это, между прочим, не комплименты вытянули из неё эту информацию. — Ты умеешь быть полезным, Давид. Но я не верю твоим методам. И тем более — тебе. Когда там уже вернется Микаэль… — А чего это ты с этим… Эйфелем крутишься? Мы скоро вернёмся, зачем это всё? — Тебе какое дело? — Мне никакого. Это нарушает рабочий этикет и правила. — Не хочу с тобой это обсуждать. Улыбайся, муженёк, на тебя парижане смотрят. Выровняй спину и не позорь меня. Скажи спасибо, что я в принципе разговариваю с тобой. Они двинулись дальше. Перед уходом Миллер задержалась всего на минуту. Быстро написала несколько строк, вложила листок в конверт и передала Луизе, просила передать Малеку записку. Луиза взглянула на конверт с нескрываемым подозрением, но кивнула. Одри выполнила просьбу Эйфеля — и это осознание странным образом грело. Отсутствие привычного белья под платьем дарило ощущение свободы, дерзкой, и куда более приятной, чем тяжёлые местные панталоны, к которым так и не смогла привыкнуть. Парижане не знали Давида. Его лицо терялось среди сотен других, зато Одри уже начинали узнавать. Мужчина и женщина из театра, которых она допрашивала о парфюмерной лавке, кивнули ей, перешёптываясь. Три девицы, те самые, что шептались о Малеке, когда агент шла на выставку, проводили её любопытными взглядами. Она отвечала лёгким кивком проходящим — память на лица у неё была безупречной. — Ты становишься заметной, — пробормотал Давид. — Это называется работать. Небо над городом темнело, хотя до начала парада оставалось несколько часов. Тени удлинялись, а витрины отражали тусклый свет. Люд сновал улочками, собираясь у интересных мест. Чем ближе время подходило к назначенному часу, тем сильнее Одри ощущала странный мандраж. Малек Эйфель должен был появиться и почему-то именно эта мысль сбивала дыхание сильнее, чем предстоящая опасность. — А если пройтись мимо «Цветов полуночи»? — предложил спутник. — Нам всё равно по пути. Девушка кивнула. Улица здесь была уже, дома прижимались друг к другу, словно хранили общий секрет. Подходя к лавке, мельком глянули на витрину: сегодня она была закрыта. Агенты переглянулись. — В день парада, — Давид потёр переносицу двумя пальцами. — И не торгует. Странно. — Возможность заработать сегодня слишком велика, чтобы закрываться без причины. С этой улицы между крышами уже виднелась часть металлической конструкции — тёмный, угловатый силуэт Эйфелевой башни, ещё не ставшей привычной глазу, но уже давящей своим присутствием. — Одри. Она узнала голос сразу и именно поэтому не обернулась. Но в следующую секунду отстранилась от спутника, будто между ними никогда не было прикосновения, и развернулась. У входа в пекарню стоял Эйфель, в руках бумажный пакет с выпечкой. Художник смотрел на них недоумённо, бегая глазами от Давида к Одри, пытаясь сложить увиденное в понятную картину — и не мог. — Иди вперёд, — быстро фыркнула шатенка, обернувшись через плечо. — Я тебя догоню. Агент задержался на секунду, уловив её тон, кивнул и пошёл дальше. Одри и Малек двинулись друг к другу навстречу.