Глава 21. Парад, ярмарка и виноградники

─────⋆⋅ ༶ ⋆˙⟡♡⟡˙⋆ ༶⋅⋆─────

— Всё глупо выглядит, да? — девушка поморщилась. — Я надеялся, — сказал Малек, понизив голос. — Что этот вечер ты уделишь только мне. Или ты решила прийти на парад с ним? Предупредила бы. — Я оставила тебе записку, — быстро ответила, перемещалась с ноги на ногу. — Луиза должна была передать. — Я ещё не успел дойти до твоего дома. Зашёл по пути в пекарню. Хотел побаловать тебя круассанами. Тот приподнял пакет, будто это было доказательством, алиби. Шатенка невольно улыбнулась. — Это мило. Спасибо. Но улыбка не дошла до его глаз. Он выглядел недовольным, задетым. Миллер шагнула ближе и коснулась лбом его груди. — Извини. Я пообещала показать ему город. — Под ручку? — тут же откликнулся Малек. — Он что, инвалид и сам передвигаться не может? Она рассмеялась. Смех заставил её выпрямиться и отступить назад. — Давид действительно инвалид. Эйфель тоже улыбнулся, но в этой улыбке всё ещё сквозила ревность. — Будешь круассан? — спросил он меняя тему. — С чем? — прищурилась. — С абрикосовым джемом. — Заманчиво. Малек развернул пакет. — Бери. Некоторое время они шли рядом, не торопясь, наслаждаясь обществом друг друга, почти касаясь. Камни мостовой были ещё влажными после чистки, каблуки отстукивали ритм, растворяясь в шуме толпы. — Ты слишком спокойно это воспринимаешь, Одри. — Что именно? — То, что тебя видят с другим, — мужчина отстранился всего на пару секунд, чтобы выбросить пустой пакет. Небрежностью скомкал и бросил его в стоящую у стены корзину. — Или то, что я это вижу. Запихнув в рот последний кусочек выпечки, медленно прожевала. Ответила, когда проглотила круассан, поправила перчатку, затем — край шляпки. Ветер играл с лентами, доносил обрывки разговоров, смех, шум повозок. — Ты ревнуешь? — А ты провоцируешь? Мы, кажется, договорились быть честными. Она остановилась. — Я с ним не потому, что хочу. Брюнет внимательно посмотрел на неё. — А со мной? — С тобой?.. Он усмехнулся, но уже мягче. — Ты нервничаешь? Знаешь, оказывается, я терпеть не могу, когда кто-то смотрит на тебя. — Здесь все смотрят на друг друга. Париж большой город. — Мы можем свернуть к оранжерее. Здесь недалеко. Твой спутник не сочтёт за грубость, если я украду тебя ненадолго? — Эйфель притворно поклонился, глянул на неё из-под лба. — Смеешься? — Конечно. Разве мне нужно разрешение?

***

По мере того как они приближались к главной улице, взгляды становились ощутимее. Кто-то узнавал Малека сразу по чертам лица, по уверенной походке. Шёпот прокатывался волной: — Это ведь Эйфель… Посмотри, как похож на отца… Но брюнет никак не реагировал, лишь слегка поправил ворот сюртука и замедлил шаг, подстраиваясь под Одри. Платье, хоть и не сдавливало рёбра жестоким корсетом, всё равно оказалось коварным. Длина была выбрана неудачно. Шатенка то и дело приподнимала полы, чтобы не наступить на подол, а стоило отпустить — носок или каблук тут же цеплялись за край ткани. Она раздражённо вздыхала, злясь скорее на саму себя, чем на портных. Эйфель это замечал и только улыбался, больше не делал замечаний, не поддразнивал, просто наблюдал, как та упрямо справляется с неудобством, не позволяя себе ни жалобы, ни слабости. — Вот оранжерея, — указал рукой перед собой на здание в конце улицы. — Сюда ты так стремилась? Улица была шумной, людей здесь собралось много — дамы в роскошных платьях, господа в цилиндрах, торговцы, дети, запах жареных каштанов и сладкой выпечки смешивался с влажным воздухом. Малек вдруг замедлил шаг и посмотрел в сторону. — Эй… — глянул в сторону. — А что там? Он увёл рукой в тёмный закоулок между двумя невысокими домами. Узкий проход, почти незаметный с улицы, тонул в полумраке. Агент повернулась, прищурилась. — Я ничего не вижу. Но сердце уже забилось быстрее: не от страха, от инстинкта. Брюнет протянул ладонь, не торопя, не настаивая. Просто ждал, и когда её пальцы легли в его руку, мягко сомкнул их. — Поверим? — спросил негромко. Её больше брал интерес, чем осторожность. «Что именно он там увидел? Или почувствовал?» Они свернули с улицы, лавируя между парижанами, пока шум не остался позади. Между домами пахло сыростью и старым камнем. Здесь не было света — лишь тени и редкие отблески с улицы. Мужчина повёл её дальше, прячась от посторонних взглядов. — Куда ты… — начала Миллер, но не успела договорить. Он вдруг остановился и прижал её к стене. Камень оказался холодным даже сквозь ткань платья. Малек навис над ней, отрезая путь назад, и ей пришлось задрать голову, чтобы встретиться с его взглядом. — Я увидел здесь желание… — сказал шепотом, расставляя руки по обе стороны от неё. — Желание тебя раздеть. Одри моргнула, а потом рассмеялась. — Ах ты обманщик. Брюнет наклонился, давая ей время отстраниться, но та не двигалась. Тонкая бретель соскользнула с её плеча, его губы коснулись кожи. Поцелуй скользнул выше, к шее. Шатенка положила руки ему на талию, ощущая под пальцами тепло и напряжение. — Пришлось проверить, — добавил сероглазый. — Правда ли оно такое сильное. — Ты проверяешь слишком охотно. — Потому что мне хочется тебя ещё больше, когда я осознаю, что кто-то рядом с тобой. Ревность, оказывается, интересная штука. Большим пальцем он приоткрыл ей рот. Она задержала дыхание, а затем поддалась навстречу. Их губы встретились в поцелуе, в котором смешались вызов, притяжение и обещание чего-то большего, чем дозволено. Эйфель не разрывал поцелуй, рука скользнула по её талии, и опустилась ниже. Подол платья дрогнул под его пальцами, ткань зашуршала. Одри вдруг поняла, что именно он собирается сделать. Её дыхание сбилось раньше, чем он коснулся чувствительного места: ожидание оказалось острее самого прикосновения. — Значит… — выдохнул он ей прямо в губы. — Ты послушная девочка, бельё не надела. Тогда вечером жди вознаграждение. Его ладонь скользнула ниже, задержавшись там, где тепло тела становилось особенно уязвимым. Миллер вздрогнула от того, как мгновенно откликнулось всё внутри. Между ног разлилось мягкое, тянущее чувство, словно пробудившееся после долгого сна. В груди возникла тихая, нарастающая тяга, от которой хотелось сделать шаг ближе. — Мне хочется сейчас, — честно ответила девушка и сжала пальцы, пытаясь удержать себя в равновесии, но желание уже поднималось волной, медленной и настойчивой Он замычал, словно ждал этих слов. Её тянуло к нему с пугающей силой, разум остался где-то позади, а чувства взяли власть. — Я могу показать тебе лишь один процент того, что будет сегодня. Его прикосновение стало осторожным, выверенным, он намеренно растягивал секунды. Малек наблюдал за ней внимательно: за тем, как дрожат её губы, как не может закрыть рот, потому что дыхание не подчиняется. Сместил кисть ниже, собираясь войти в неё, но вместо продолжения внезапно одёрнул себя и опустил платье, скрывая от собственных прикосновений. Агент резко подняла взгляд, в глазах вспыхнуло возмущение, смешанное с растерянностью. — Ты издеваешься? — Остальное — вечером. — Ты уже начал. — А закончу позже. Когда нам никто не помешает. — Это жестоко, Малек!

***

Оранжерея встретила их влажным теплом. Стеклянный купол поднимался над головами, словно перевёрнутая чаша, удерживающая внутри отдельный дышащий мир. Свет, пробивавшийся сквозь мутные стёкла, рассеивался и ложился на листья мягкими бликами. Воздух плотный от запахов: сырой земли, цветущих тропических растений, прелых корней и едва уловимой химической горечи, которую чувствовал не каждый: растения чем-то обрабатывали. Одри сразу замедлила шаг, двигалась рядом с Малеком, изредка, словно случайно, касалась его руки, но разум уже был далеко отсюда. Всё вокруг перестало быть просто декорацией. Первое, что отметила, — вентиляция. Под куполом шли металлические трубы, частично замаскированные лианами. Воздух здесь не стоял — он циркулировал. Шатенка незаметно подняла взгляд, проследила путь потока: от верхних люков вниз, вдоль стен, к другим секциям. «Если бы кто-то хотел распространить вещество… это было бы идеальное место.» Людей здесь было много. Те переговаривались, оглядывались, не подозревая, что находятся в пространстве, где всё от температуры до влажности, можно превратить в оружие. Миллер вспомнила Линду. Молодая, здоровая. Внезапный приступ агрессии — слишком неправдоподобно, чтобы быть случайностью. Девушка остановилась у секции с экзотическими цветами. Лепестки были плотными, а бутоны с насыщенным ароматом. Вдохнула осторожно, не глубоко. Запах был сладким… Пальцы скользнули по табличке с названием растения. Чернила местами расплылись: «свежая замена? Или влажность?» Сделала пометку мысленно. Малек шёл рядом, молчал, иногда взгляд скользил по ней, задерживаясь на том, как она наклоняет голову разглядывая зелень, как замирает, словно прислушиваясь к пространству. У дальнего ряда растений заметила скопление посетителей. Люди словно тянулись туда неосознанно. Девушка встала чуть в стороне, наблюдая. На самом деле уже выстраивала в голове карту: вентиляция — растения — люди — реакция. Заметила мужчину у стены, его взгляд скользил по посетителям, а не по экспозиции, пальцы рук теребили друг друга. «Наблюдатель? Или просто нервный?» К нему подбежала маленькая девчушка, мужчина раскинул руки и схватил её, закружил вокруг себя. «Нет, он просто посетитель с малышкой» Эйфель слегка наклонился к ней, едва касаясь плечом. — На мужчин засматриваешься? — А? Я? Нет, — чуть не промолвила «я засматриваюсь только на тебя», но резко осеклась, испугавшись этой мысли. Он кивнул, не задавая лишних вопросов. Агент продолжала собирать детали, как бусины на нить: запахи, взгляды, маршруты людей, странные мелочи, которые никто не замечал. Агрессия Линды не была — это точно!

***

Сегодня Париж был похож на раскрытую шкатулку. Улицы гудели, словно живой организм: ярмарочные ряды тянулись вдоль аллей, продавцы наживались в этот день, медные колокольчики звенели над лотками, пахло карамелью, жареными каштанами и свежей выпечкой. Дети тянули родителей к магазинам игрушек и уличным фокусникам, а музыка — то шарманка, то духовой оркестр, возникала на каждом углу. К шести часам вечера толпа стала плотнее. Ярмарочные зазывалы понизили голоса, торговцы спешно поправляли вывески, а люди разворачивались в сторону широких бульваров. Зазвучали барабаны — сначала глухо и далеко, но чем ближе пара подходила, тем отчётливее ощущался удар. Парад начинался. Шествие двигалось медленно, торжественно. Впереди знаменосцы, их полотнища ловили бледные блики ламп, вспыхивая красным, синим и белым. За ними — оркестры, блестящие трубы, мерный шаг, от которого дрожала мостовая и сердце внутри. Проходили колонны в парадных мундирах, следом — участники выставки, представители страны, костюмы которых превращали улицу в живую картину мира. Толпа аплодировала, кричала, бросала цветы; мужчины снимали шляпы, дети вставали на цыпочки, чтобы не упустить ни мгновения. Когда сумерки начали сгущаться, шествие растворилось в огнях. Фонари наконец зажглись ярче. Парад закончился, но праздник — нет. Ярмарки вновь ожили: смех стал громче, вино лилось щедрее. Париж словно сбросил с себя торжественную строгость и снова стал шумным и беспечным. Малек протянул Одри яблоко, покрытое прозрачной карамелью, которая поблёскивала, как стекло. — И как это… есть? — с сомнением спросила она, разглядывая угощение, как незнакомое устройство. Он рассмеялся. — Во-первых, — сказал с видом знатока. — Не пытайся откусить сразу много. Карамель коварна, к зубам прилипнет. Во-вторых, держи крепче, иначе останешься только с палочкой. — Такая себе инструкция. — Я склонен давать полезные советы. Девушка осторожно надкусила яблоко. Карамель тихо хрустнула. — О! Это… неожиданно вкусно. — Видишь, — Малек обнажил зубы в улыбке. — Разве у вас такого нет? — Нет. Пара шла вдоль рядов, иногда останавливалась уступая дорогу детям, которые с визгом бежали к каруселям. Одри веселилась, и сама не заметила, как напряжение последних дней начало растворяться. — Ты спрашивал о Лондоне, — вспомнила Миллер, облизывая пальцы от карамели. Некультурное поведение было замечено парижанами, которые глядели на неё, как на дикарку. — Что именно тебе интересно? — Всё. Ты говоришь о нём так, будто это… другой мир. — В каком-то смысле так и есть. Там много стекла… и людей, которые всё время куда-то спешат. Здесь иначе. Вы… не спишите. — А ты? — спросил Эйфель. — Ты тоже всё время спешишь. Скучаешь за домом? Она задумалась. — Раньше спешила, сейчас… — пожала плечами. — Наверное, учусь идти медленнее. Скучаю… скорее… за некоторыми вещами, чем за самим городом. Агент скучала по гаджетам так же остро, как по родному голосу. Ей не хватало тонкой пластины нейро-комма, что когда-то ложилась на висок, считывая мысли прежде, чем те успевали оформиться в слова. Одного касания сознания было достаточно, чтобы вызвать карту мира, позвонить другу или включить музыку, подстроенную под пульс сердца. Здесь же — бумажные карты, чернила, которые долго сохнут, и ожидание ответа неделями. Она тосковала по прозрачному браслету-помощнику, что умел всё: следил за здоровьем, предупреждал о смене погоды, подбирал маршрут. Иногда ей не хватало голографических окон, где можно было одним движением развернуть прошлое, смоделировать будущее или увидеть лицо близкого человека в натуральную величину. Даже свет был другим. В её времени он подчинялся настроению, времени суток, окрашивался под внутреннее состояние. А теперь — свечи, керосин, которые казались людям чудом, а ей — началом давно пережитого этапа. Мужчина посмотрел на неё внимательнее. — А твои родители? Девушка на мгновение замолчала, затем ответила просто: — Я одна. Без жалости. Без драматизма. Просто факт. Малек кивнул, не расспрашивая дальше. За это она была ему благодарна. — Тогда моя очередь допрос устраивать. Расскажи о себе. Не о том, что ты сын Эйфеля, а о том, кем ты себя считаешь. Брюнет усмехнулся, откусил яблоко. — Хочешь услышать мою философию? Я думал мы расслабимся и отвлечёмся от дурных мыслей. — А почему нет? Где-то рядом взорвался хлопок петарды, дети захлопали в ладоши. Девушка поймала себя на мысли, что давно не искала взглядом Давида и не думала о том, что должна его найти. — Нам нужно дойти до виноградников. Там займём самое лучшее место. Если повезёт, ещё останется плед. А после салюта я провожу тебя до дома. Шатенка подняла брови. — Так рано? Он искоса посмотрел на неё, в голосе мелькнула улыбка: — Ты хотела дольше? Что обо мне подумают Луиза и Микаэль? — Луиза думает, что я с Давидом, а Микаэль до сих пор не вернулся. Малек ничего не ответил, лишь молча взял у неё палочку от яблока и аккуратно выбросил в урну. Вернувшись, взял девушку за руку, взгляд скользнул по пальцам и задержался: на безымянном всё ещё красовалось кольцо Фелонии. — Зачем ты его до сих пор носишь? Миллер усмехнулась, не отводя взгляда. — Чтобы не цеплялись всякие. — Плохой аргумент, — тихо сказал Малек. Джентльмен аккуратно снял кольцо, несколько секунд покрутил его между пальцами, а затем убрал в нагрудный карман. — Оно тебе не нужно. Я верну его Фелонии, когда та вернётся. Агент прищурилась, но не возразила. — Я заметила, — сказала девушка, когда они снова двинулись вперёд. — Ты стал больше времени с ней проводить. И с Рафаилом. — Всё благодаря тебе, — ответил художник. Он сказал это слишком быстро и тут же замялся. Одри это уловила. — Малек, что-то не так? Парижанин остановился снова, потянулся к карману брюк, достал другое кольцо. Шатенка почувствовала, как сердце пропустило удар. Крупный камень ловил свет фонарей, вокруг него мерцал венец мелких — изящно и дорого. — Я ни на что не намекаю, — поспешно сказал Малек, затем кашлянул. — И ничего не предлагаю. Просто хочу, чтобы твою руку украшало это кольцо. Девушка взяла его, медленно осмотрела. — Ты хоть не замуж меня зовёшь? — подняла глаза. Он усмехнулся, но в глазах было напряжение. — А ты бы согласилась? Она не ответила. Между ними повисла пауза. Не дождавшись ответа, осторожно взял её руку и надел кольцо на тот же безымянный палец. — С таким камнем отгонять поклонников будет легче, — сказал он, желая перевести всё в шутку. Фонари вели их к виноградникам, а над Парижем уже сгущались сумерки, ожидая салют и вечер, который они запомнят надолго.