Глава 22. Холмы Ривитто

─────⋆⋅ ༶ ⋆˙⟡♡⟡˙⋆ ༶⋅⋆─────

Они шли, держась за руки, будто это было самым естественным жестом на свете, не требующим объяснений, не вызывающим вопросов. Дорожка вела в гору, к винограднику Ривитто, раскинувшемуся на холме неподалёку от Эйфелевой башни. Отсюда Париж казался иным: шум города приглушался листвой, а вечерний воздух был напоён запахом земли и свежескошенной травы. Холм Ривитто поднимался мягко, виноградники стелились по склонам аккуратными рядами, как тщательно причёсанные волосы. Малек остановился у края поляны, где виноградные лозы образовывали почти замкнутое кольцо. Взял шерстяной плед с потускневшей полосой по краю у смотрителя. Одри шагала рядом, придерживая юбки, чтобы не запутаться в корнях и неровностях тропы. Под подошвами тихо хрустел гравий, повсюду стрекотали насекомые. Когда нашли подходящую свободную дорожку между виноградными рядами, Эйфель остановился. Снял плед с руки, легко встряхнул его, распрямляя складки, готовя место не просто для сидения, а для маленького, тайного ритуала. Ткань мягко легла на землю. Миллер огляделась. — Никто не переживает, что затопчут урожай винограда? — девушка поправила причёску. — Парижане не такие свиньи, как кажутся. — Странное место, для того чтобы наблюдать за салютом. Почти ничего не видно снизу. Малек опустился на одно колено, пригладил край пледа и только потом поднял на неё взгляд. Мадмуазель приподняла подол платья и аккуратно присела. — Салют точно увидишь. Но здесь меньше посторонних глаз. Виноград — как живая изгородь. Агент повернула голову, внимательно глядя на него, тот как раз присаживался рядом. — А зачем нам избавляться от посторонних глаз? Он усмехнулся уголком губ, не глядя на спутницу. — Потому что некоторые взгляды мешают наслаждаться моментом. — И каким же? — Тем, который принадлежит только нам. — Значит, причина есть? — заключила шатенка и чуть придвинулась к нему. — Или ты просто любишь уединение? — Я люблю, когда рядом с такой красивой мадмуазель, никто не трётся. Она тихо хихикнула, с пародировала шуточную интонацию. — Осторожнее, месье Эйфель. Вы сейчас делаете комплимент. — Это было чистой воды восхищение. Он развернулся к ней всем телом, ладонь легла ей на шею, пальцы чуть разошлись, нащупывая пульс под кожей. Придвинулся ближе и поцеловал девушку. Поцелуй был без пошлости: касание губ, задержка, вдох. Большой палец чуть сдвинулся под её ухом, поддерживая, а губы коснулись снова, уже увереннее, напористее. Виноградные листья зашуршали от ветра, и поцелуй вписался в этот ритм вечера. Девушка отстранилась первой не потому что хотела, а потому что почувствовала движение за спиной. Парочка обернулась, встретившись взглядами с чужими силуэтами, и на секунду неловкость коснулась воздуха, как тень от пролетающей птицы. Эйфель первым отвёл взгляд и усмехнулся, снова повернувшись к агенту. Его рука всё ещё лежала на шее. Позади них, выше по ряду, устроились две молодые девицы. Те перешёптывались, приглушённо смеялись, иногда поглядывали в сторону башни. Отсутствие фонарей делало это место идеальным: тени сгущались быстро, а небо казалось глубже и ближе, чем внизу, на шумных улицах. Запах земли, виноградных листьев и вечерней прохлады смешивался с далёкими голосами города. Шатенка снова посмотрела на башню. — Ты знаешь… многие до сих пор не верят, что она выстоит. Говорят, металл не выдержит, что конструкция слишком неправильная. Башня отсюда выглядит совсем иначе. А что ты думаешь по этому поводу? Малек удивлённо взглянул на компаньонку. — Откуда ты столько знаешь? Она пожала плечами, посмотрела на металлический силуэт. — Я просто слушала. Читала. — Тогда в театре, отец был приятно удивлён твоей осознанности. Буду откровенен, ты и меня поразила. — Отец? — Миллер прищурилась. — Значит, ты обсуждал меня с отцом? — Не бойся, он не кусается. Он ценит людей, которые смотрят дальше фасада. Ты смотришь. Агент отвела взгляд, но улыбка осталась. — Значит, я прошла негласную проверку? — С блеском, — сказал мужчина и добавил тише: — А если бы и не прошла, какое мне дело до его мнения? Несмотря на прекрасного спутника рядом, её корила совесть, ощущала это физически, как тонкую, настойчивую боль под рёбрами, не дающую полностью раствориться в вечере. Она сделала слишком мало. Да, оранжерея была осмотрена. Да, она подмечала запахи, движение людей, странные взгляды, нелепые совпадения. Но этого было недостаточно. Одри знала это так же ясно, как чувствовала биение собственного сердца. Расследование требовало большего — холодного ума, полной отдачи, одиночества, а та предпочла мужчину делу. И хуже всего — бросила Давида. Одри стиснула пальцы так, что ногти впились в кожу. Глупость. Непозволительная, преступная глупость. Мысль об этом кольнула особенно остро. Он наверняка её ищет, ходит по ярмарке, разглядывает толпу, злится, ругается, сжимает челюсть. Она видела его таким — и от этого становилось ещё тяжелее. Шатен был частью задания, частью плана, а она нарушила план. Снова позволила себе отвлечься. Мысль была неприятной, колючей. Одри сидела на пледе, глядя на небо, и ловила себя на том, что улыбается вопреки всему. — Ты вдруг стала очень тихой, — заметил Малек, склонившись к ней. — Я что-то сделал? — Нет. Это я… задумалась. Одри не могла понять, почему именно Малек стал её особым способом отвлечься. Раньше такого не случалось. Никогда. Даже тогда, когда провела полгода в 1975 году: долгие, насыщенные месяцы. Там была компания, шумная, яркая, по-своему дорогая. Те смеялись, спорили, делились планами, и между ними возникла настоящая дружба. Но когда пришло время уходить — ушла легко. Без надрыва, без этой сдавливающей пустоты в груди. А сейчас… Сейчас мысль о возвращении домой рвала изнутри. Девушка представляла момент, когда придётся оставить этот город, Фелонию с её спокойной уверенностью и Малека — с его взглядом, видящим больше, чем она позволяла. Сердце сжималось так сильно, что дыхание на сбивалось. Боль становилась телесной, настоящей. «Почему? Чем они меня зацепили?» С горечью призналась себе, что в голове начали появляться опасные мысли. О том, что, возможно, могла бы остаться. Что всё можно как-то… обойти. Эта мысль пугала сильнее всего. «А если они узнают? Если Малек узнает, кто я на самом деле… Если Фелония услышит правду…» Девушка из другого времени, из будущего, которое им даже не снилось. Они не поверят. Конечно, не поверят. Скорее сочтут её безумной, охваченной фантазиями. И вместе с этим в её голове всплыло главное: дневник. Формула газа. Мор. Геноцид, который нужно предотвратить, но только если она не оступится. Если она не позволит себе слабость. — Ты замёрзла? — поинтересовался брюнет, но не дождавшись ответа, накинул сюртук ей на плечи. Она вздрогнула от заботливого жеста. Не успела сказала «нет». — Всё хорошо. Нет, — мыслено возразила самой себе. — Ничего не хорошо. Ей не стоит строить отношения. Ни с ним, ни с кем-либо ещё. Даже если он смотрит на неё так, будто мир вокруг перестаёт существовать. Даже если рядом с ним становится легче дышать. Или, наоборот, труднее. Её задача — найти этот чёртов дневник, уничтожить вместе с Мором, не оставив следов. А чувства… Чувства придётся оставить здесь. — А когда будет салют? — спросила Одри, всё ещё глядя в небо. Малек пожал плечами. — Понятия не имею. Скоро, наверное. Она медленно повернула к нему голову: взгляд был возмущённый, обвинительный. — В каком смысле не имеешь? И ради чего мы пришли сюда так рано? Мы могли ещё погулять по городу. По набережной. Или… — она осеклась, но мысль уже вспыхнула. Агент подумывала ещё раз вернуться к лавке Мора. И к его лаборатории. — Вот именно поэтому… Брюнет вдруг резко потянул её за руку и, не дав опомниться, повалил на спину. Земля оказалась холоднее, чем ожидалось. Удар вышел не самым приятным: воздух выбило из груди, и Одри резко выдохнула. — Ты что творишь?! — возмущённо начала она. Но Малек уже лёг рядом, бок о бок, словно ничего не произошло, и ленивым жестом пригласил устроиться у него на плече. Его ладонь уверенно легла ей на талию, притягивая ближе, и он обнял её. Возмущение застряло где-то между вдохом и выдохом. Эйфель поднял правую руку и указал в небо. — Видишь вон там? Это созвездие Лиры. Миллер прищурилась, всматриваясь в темноту. — Та, что возле яркой звезды? — Именно. Вега, — подтвердил он. — Одна из самых ярких на небе. Говорят, раньше по ней ориентировались путешественники. А ещё… по легенде, это созвездие музыканта, который умел играть так, что даже камни плакали. — Музыкант в вашей семье Рафаил. Ты показывал ему? — Это он меня научил. Она замолчала. Небо и правда было другим. Звёзды рассыпались густо, будто кто-то щедрой рассыпал зёрна. — Ты прав, зачем ярмарка, если можно посмотреть на звёзды. — Зачем ярмарка… если можно вот так лежать. Без шума. Без толпы. Без чужих глаз. Агент почувствовала, как его большой палец скользнул по предплечью. — Тем более, — добавил он уже почти шёпотом. — Я обещал тебе продолжение. Одри сглотнула уставившись в небо, словно звёзды могли дать подсказку, как быть дальше. Малек развернулся на бок, опираясь на локоть, этим движением заставил её лечь на спину. Он прикусил нижнюю губу, обдумывая, с чего начать. Провёл пальцем по коже на ключицах. Агент затаила дыхание. Его ладонь скользнула к сюртуку, который всё ещё грел девичьи плечи, и он поправил его с интимной заботой. — Согни ноги, мадмуазель, — в голосе не осталось просьбы. Шатенка подчинилась сразу: тело поняло замысел раньше разума. Попыталась приподняться, и тут же ощутила его ладонь на своём плече. Нажим был лёгким, но непререкаемым. — Лежи. Не вставай. Её сердце забилось быстрее. Эйфель наклонился ближе, рука исчезла под складками юбки. Коснулся бедра, задержался там, специально испытывая её терпение. — Малек… — прошептала, с трудом удерживая голос ровным. — Мне нравится, как ты замираешь. Миллер резко повернула голову назад, в сторону виноградных рядов. — Позади нас две клуши. Они могут заметить. Брюнет на мгновение остановился, бросил короткий взгляд назад. Девицы по-прежнему увлечённо переговаривались и ели яблоки в карамели; липкий сахар блестел в свете далёких огней. — Если ты не будешь издавать звуков, они не увидят ровным счётом ничего. — Малек… — Ты всё равно не просишь меня остановиться. Его пальцы двигались неспешно, он нарочно проверял её реакцию. Одри сжала край пледа, стараясь не выдать себя ни движением, ни дыханием. — Мне нравится, — прошептал Малек у самого уха, голос был ниже обычного, почти бархатным. — Как ты реагируешь. Как забываешься. Как перестаёшь быть собранной. Ты мне нравишься, мадмуазель Миллер. — Ты играешь нечестно… — Я просто пользуюсь моментом. Перестань зависеть от мнения других и станет легче жить. И она с пугающей ясностью поняла: именно так начинаются очередные ошибки, которые невозможно исправить, и которые совсем не хочется предотвращать. — Ты мне тоже… — Что тоже? — Нравишься. — Нравлюсь? — переспросил Малек, наклоняясь ниже. В его голосе звучало не сомнение, а проверка, тот хотел услышать ответ не словами, а тем, как спутница дышит. Вошёл в неё безымянным и средним пальцами, скользил, пока девушка дрожала. — Я вижу, ты не возражаешь моим прикосновениям. Её затылок упирался в землю. Страх быть застуканными обострял всё: каждое прикосновение, каждую мысль. Это ощущение было низменным, первобытным — и именно потому таким опьяняющим, что Миллер на миг испугалась самой себя. Стиснула зубы, издав короткий, почти неслышимый звук — не стон, а скорее выдох, сдержанный до боли. Его внимание было мучительно сосредоточенным, жестоким в своей неторопливости. Парижанин наслаждался тем, как та теряет контроль, как старается не двигаться, не выдать себя. Одри зажмурилась. Сердце колотилось так, будто его могли услышать все вокруг. Смогла бы совершить преступление, чтобы почувствовать его снова внутри. Возможно, для неё это было самое эротичное, что когда-либо делали с ней. Она случайно нащупала его пах и замерла, почувствовав ответную возбужденность. Малек хрипло выдохнул, на мгновение потеряв свою выверенную медлительность. Коснулся большим пальцем клитор, ёрзал верх-вниз, пока та только шипела сквозь зубы в ответ, молила, чтобы салют начался и она смогла громко выдохнуть. Видя спутницу с разведенными в стороны ногами, постанывающую во время его активных действий, тот не хотел остановиться, надавил сильнее увеличивая темп: — Мне кажется, — прошептал он. — Это не займёт много времени. Ты вот-вот из платья выпрыгнешь. Расслабься. — Я пытаюсь… Я стараюсь не шевелиться. — Это самое трудное, не так ли? Тебе нравится быть такой… открытой. Ты едва держишься. — Прекрати… — пробубнила, не вкладывая в слово ни капли настоящего протеста. — Ты даже не представляешь, насколько ты сейчас красива. Её дыхание сбилось окончательно. Позади них раздался смех. — Ты такая похотливая… согласилась прийти без белья. А если я попрошу прийти без платья? — Пожалуйста… — сорвалось у неё. — Пожалуйста что, драгоценная? Одри выгнулась, не в силах больше сдерживаться. Земля под её спиной показалась твёрдой и далёкой, а весь мир сузился до его лица, до его голоса, до ожидания. — Поцелуй меня. Художник наклонился, накрыв её губы поцелуем. Довёл её до той грани, за которой мысли рассыпались, а тело переставало подчиняться. Эйфель оказался прав — времени действительно не понадобилось много. Несколько уверенных, глубоких движений, и девушка накрыла волна того самого, долгожданного ощущения, от которого перехватывает дыхание и темнеет в глазах. Она содрогнулась всем телом, выгнулась, впиваясь пальцами в его руку, но ни звука не сорвалось с её губ. Лишь когда напряжение отпустило, а тело стало тяжёлым и податливым, он вынул пальцы и отстранился. Снова наклонился и поцеловал, как печать, как знак того, что всё это действительно произошло. Мужчина лёг на спину, глядя в небо. Огни салюта ещё не взошли по-настоящему, но воздух уже дрожал от ожидания. Миллер повернулась к нему, всё ещё чувствуя приятную, тянущую теплоту внизу живота, напоминание, от которого хотелось улыбаться. — Я тоже умею делать сюрпризы, — сказала она поправляя юбку. Он повернул к ней голову, приподняв бровь, и в уголке губ мелькнула знакомая усмешка. — Надеюсь, такие же импульсивные, как этот? — Кто знает, — приподнялась, наклонилась к нему. Её поцелуй был другим. В нём не было спешки, только знание того, что вечер ещё не сказал последнего слова. Брюнет принял его, положив ладонь ей на талию, и на мгновение закрыл глаза, позволяя себе забыть обо всём, кроме её близости. Над их головами прогремел первый настоящий залп. Небо вспыхнуло, и виноградник окрасился серебристым светом, словно листья были отлиты из металла. Ещё один взрыв, и ещё, каждый громче, ближе предыдущего. — А вот и салют. Одри прижалась к нему плечом.

***

Шли они вразвалочку, словно слегка опьянённые, не вином, а самим вечером. Париж после салюта стал обычным: в воздухе висел горьковатый дым пороха. Где-то вдали ещё грохотали залпы, а рядом с ними снова смеялись парижане. Брюнет нахально закинул руку ей на плечо, притянул ближе. Зеленоглазка не отстранилась, наоборот, позволила ему опереться на неё, и шаги их стали не слишком ровными, будто они нарочно подражали гулякам из кабака. — Ты заметила, — говорил он, смеясь. — Всякий раз, когда я рассказываю что-то неловкое, Рафаил делает вид, будто срочно нуждается в музыке? — Это защитная реакция. Я бы тоже пряталась за скрипкой, если бы умела играть. — А ещё был конфуз… — Малек прищурился, явно наслаждаясь моментом. — Фелония тогда была подростком, с уймой прыщей, и она… Он не успел договорить. Руку резко скинули с плеч Одри. Движение было грубым, оскорбительным. Пара одновременно обернулась. Перед ними стоял Давид, лицо его было перекошено от ярости. Агент дёрнул девушку на себя так резко, что у неё потемнело в глазах, словно от невидимой пощёчины. — Ты с ума сошла?! — выпалил он. — Ты больная?! Где ты была?! Шатенка попыталась что-то сказать, но слова застряли в горле. Малек шагнул вперёд, инстинктивно, уже готовый встать между ними. — Месье, вы позволяете себе лишнего… Давид потянул напарницу за собой, почти волоком. — Возле оранжереи бойня. Массовая. Мне кажется, это газ! Эти слова выбили воздух из лёгких. В голове остался только один гул, ровный и оглушающий: Миллер больше ничего не слышала. Они бежали. Каблуки стучали по камню, юбка путалась в ногах, дыхание резало грудь. Где-то позади Малек растеряно окликнул её по имени, но та не обернулась. Сюртук, ещё недавно гревший её плечи, соскользнул и упал, девушка этого даже не заметила.