Глава 23. Когда город срывается с цепи

─────⋆⋅ ༶ ⋆˙⟡♡⟡˙⋆ ༶⋅⋆─────

Одри бежала так, словно от скорости зависела не только её жизнь, а само время. Юбки путались в ногах, но она не позволяла себе замедлиться. Камни били в ступни, воздух царапал горло, а Париж ещё недавно праздничный, теперь казался чужим и опасным. Лица прохожих сливались в тревожную, дерганую массу. Давид бежал рядом, чуть впереди, расчищая путь плечом и резкими окриками. — Что случилось? — крикнула Миллер на бегу. — Говори! — Началась бойня. Внезапно, без причины. Девушка едва поспевала за ним, но не отставала. — Оранжерея? — Да, — Бывший муж зло выдохнул. — Я искал тебя. Метался по улицам, как идиот. А потом услышал крики прямо у входа. — Пьяницы? — предположила, перепрыгивая через чью-то потерянную шляпу. — Я тоже так подумал. Праздник — обычное дело, — резко свернул в переулок. — Но чем ближе подходил, тем хуже становилось. Мужские крики, потом женские. Присмотрелся… не испуг — ярость! Миллер нахмурилась, сильно сжимая ткань юбки. Сейчас бы ей не повредила удобная обувь и спортивные штаны. — Может, не поделили что-то? — Сначала слова, толчки, а потом — потасовка. Люди выходили из здания будто уже зараженные. Чем больше их становилось, тем страшнее всё… — И?.. — шатенка сглотнула подступившую слюну. — Трое уже мертвы. — Мертвы?.. — сбилась с шага и переспросила, не веря собственным ушам. Давид резко обернулся на бегу через плечо, в глазах полыхнул гнев. — Да, Миллер. Мертвы. Это когда человек больше не живой. Не задавай глупых вопросов. Ответ ударил больнее, чем холодный воздух. Замолчав, она побежала быстрее. Когда бегущие выскочили на площадь у оранжереи, агент резко остановилась: ноги отказывались нести её дальше. Картина была страшной: тела неестественно лежали повсюду, падали там, где их настигла смерть. Некоторые не шевелились вовсе, другие стонали, пытались подняться, цеплялись за лавки и дерущихся. Одежда парижан испачкалась кровью, лица перекошены страхом или чем-то куда более тёмным. Зеваки ужасались зрелищу, отворачивались, но не уходили. Женщина, стоящая возле лотка с жареными каштанами, держалась одной рукой о невысокий забор и блевала. В воздухе висел странный, едкий, специфический запах. Не дым. Не алкоголь. Газ! Некоторые, опьянённые им, всё ещё дрались, не замечая боли, не слыша криков. К горлу Одри больше не подступала тошнота, девушка заставила себя смотреть и это никак не отозвалось в ней. Смотрела и запоминала. — Господи… — прошептала себе под нос. И тут, прямо у них на глазах, мужчина с искажённым лицом повалил на камни пышную даму. Та попыталась вырваться, крикнуть, но звук утонул в пространстве. Опьянённый схватил с земли крупный осколок разбитого стекла: отражение фонаря дрогнуло на его краю. — Вот дерьмо… — выдохнула Миллер и рванулась вперёд. Они с Давидом бежали изо всех сил, но расстояние оказалось предательски большим. Мужчина поднял стекло над головой и вонзил его в грудь женщины. Движение было коротким: стекло вошло без сопротивления, как нож в масло. Женщина дёрнулась и обмякла. Давид резко дёрнул Одри за руку, притягивая к себе так сильно, что та врезалась в его грудь. — Не приближайся! — рявкнул он. — Слышишь меня?! Она вцепилась в его рукав, не отрывая взгляда от тела на мостовой. Лужа крови быстро расползалась под жертвой. Дикарь ринул дальше, вцепился в другого мужчину. Невольные «зрители» ступили назад, двое добровольцев ринули к женщине, стали на колени перед ней, прощупывали пульс. Молодая девушка в пёстром красном платье громко просила помощи у прохожих, а её спутник, в белом фраке, который забрызган кровью, искал глазами полисменов. — Мы не знаем, как они заразились, — продолжил Давид жёстко. — Может, дело вовсе не в газе. Может, это что-то хуже. Агент кивнула, хотя внутри всё кричало. Это уже не было хаотичной дракой, а самым настоящим безумием. Миллер окинула площадь быстрым, цепким взглядом — как схему, как задачу, в которой каждая переменная могла стоить жизни. Толпа была неоднозначной: одни кричали и бросались друг на друга, другие жались к стенам, третьи застыли в ожидании полиции. — Сколько времени всё это длится? Давид мгновенно понял, куда она клонит, обвёл глазами людей и резко указал рукой. — Вон тот, пожилой, стоит достаточно давно. Ещё до моего появления глазел. Ирод старый. — Значит, либо не заразился, либо не вдохнул газ, — девушка быстро огляделась и добавила: — На улице вряд ли могли газ выпустить. Рассеялся бы. Значит, внутри оранжереи. Это… херово. Нужно утихомирить буйных. Ты берёшь тех, что справа. Давид не успел возразить. Миллер, решив, что риск заражения сейчас вторичен, вырвалась из его хватки и ринулась вперёд. Юбки хлестали по ногам, но движения были точными: она привыкла действовать в хаосе. Её целью стал мужчина со стеклом — тот самый, чья ярость была сосредоточенной и опасной. Агент сблизилась почти в лоб, не давая ему времени осознать угрозу. Два пальца легли точно под челюстью, у основания шеи. Сильно нажала на нужную точку. Мужчина захрипел, хватая ртом воздух. Взгляд поплыл, ноги «подломились», словно их вдруг лишили опоры. Не теряя ни секунды, приподняла юбку и ударила ногой ему под колено. Дикарь рухнул, не потеряв сознания, но стал полностью дезориентированный. Стекло выпало из его руки и треснуло на несколько более мелких осколков. Одри схватила один из них и, не обращая внимания на возмущённые возгласы зевак, шустро начала резать низ платья. Ткань поддалась с хрустом, подол стал короче, неровным. Свобода движений была важнее приличий. Кровавые блики отражались в стекле, и та отбросила его прочь. — С ума сошла! — выкрикнул кто-то из толпы. — Ведьма! — вторил другой. — Что за манеры? Она даже не повернула голову. Неподалёку Давид работал тем же приёмом, движения были грубее, но не менее эффективны: захват, удар, бросок — и ещё один обезврежен. На Одри бросилась девушка, вцепилась в шею. Пальцы судорожно сжались, ногти впились в кожу, оставляя глубокие следы. Шатенка пошатнулась, но не упала. Развернулась корпусом, сбивая захват, и резко ударила локтем в солнечное сплетение. Дикарка захрипела, но не отпустила. Миллер шагнула вперёд и внезапно присела, ломая равновесие: захват нападающей ослаб. — Эй, вы меня слышите? Остановитесь! Вы меня понимаете? — отбиваясь, она пыталась привести в чувство опьяненную газом. Её не слышали. Газ воздействует на человеческий мозг, стимулируя агрессию, блокируя подсознание. Второй удар снизу вверх, пришёлся в челюсть. Нападавшая рухнула назад, хватая воздух. Агент отступила на шаг, грудь ходила ходуном, руки дрожали от накатившего адреналина. На неё кинулись сразу двое. Ещё секунду назад мужчины яростно сцепившись, били друг друга, скользя в крови и пыли, и вдруг, по безмолвному знаку, развернулись к новой цели. Почему именно шатенка стала для них важнее прежнего врага, не понятно. Возможно, сработал инстинкт. Давид неподалёку как раз обезоружил мужчину, бросившегося на незаражённого старика с внучкой, и не видел, как ситуация вокруг Миллер резко сменилась. Она встала в боевую стойку, от прежней хрупкости не осталось ничего. Срезанный подол платья колыхался над коленями, взгляд стал холодным. Первый был высокий, жилистый, со шрамом, тянущимся от виска к щеке, и налитым синяком под глазом. Чёрный сюртук висел на нём клочьями, заляпанный грязью и кровью. Второй — приземистый, с густыми седоватыми усами, в рубашке цвета слоновой кости, которая давно перестала быть светлой. Оба тяжело дышали, оба были пьяны яростью. Бросились одновременно. Девушка шагнула в сторону, пропуская удар первого, и тут же ударила кулаком в рёбра. Второй попытался схватить её за плечо, та вывернулась и ударила ногой, целясь в бедро. Попала. Усики дёрнулись, лицо перекосилось. — Сука! — рявкнула она, когда каблук сломался. Одичавшие не умели драться, били несуразно, но сильно, вкладывая в удары злость, но не расчёт. Агент же двигалась выверено: шаг, удар, отход… так, как учили. Работала руками и ногами, меняя дистанцию, не позволяя зажать себя между ними. Шрамированный снова пошёл вперёд, и она ударила его по колену, затем — в солнечное сплетение. Тот согнулся, но усатый тут же схватил её за руку, дёрнул на себя. Потеряв равновесие, споткнулась, но успела ударить головой назад — в нос. Раздался хруст. Мужчина взвыл. На секунду та была свободна. Но даже между собой одичавшие не прекращали драться. Усатый толкнул шрамированного, тот ответил ударом, и они сцепились, на мгновение забыв о ней. Миллер использовала этот миг: подобрала с земли осколок стекла и метнулась вперёд. Высокий среагировал слишком поздно. Полоснула быстро по внутренней стороне бедра, там, где проходит сустав. Мужчина заорал, рухнул на землю, кровь хлынула почти чёрная. Он схватился за ногу, катаясь по камням. Шатенка не собиралась никого убивать, и если вовремя остановить кровь, мужчине с синяком ничего не грозит. Второй был уже рядом. Удар в грудь сбил Одри с ног. Спина встретилась с пыльной мостовой так жёстко, что выбило воздух из лёгких. Он навалился сверху, тяжёлый, пахнущий потом и кровью. Одной ногой упёрся ей в запястье, прижимая руку к дороге, вдавливая кожу в камни. Рванулась — бесполезно. Мужчина поднял кирпич. Рука дрожала, но решимость была страшной. — Давид! — закричала сорвав голос. — Давид! Её ноги были свободны, она ударила коленом изо всех сил, целясь в спину, в позвоночник. Удар был точным, но этого оказалось недостаточно. Такого кабана сложно было завалить. Мужчина лишь зарычал, сильнее наваливаясь сверху, кирпич всё ещё был у него в руке. Пыль забилась ей в рот, в глаза. Сначала стало тяжелее. Так, будто на грудь навалили ещё один камень, и воздух окончательно отказался подчиняться. А потом, внезапно, давление исчезло. Тело сверху дёрнулось, съехало в сторону, и Одри смогла вдохнуть полной грудью, жадно, до боли в рёбрах. Девушка перекатилась на бок и тут же обернулась. Глаза округлились. Над поверженным мужчиной сидел Малек. Не художник, не светский парижанин с мягкими руками и ироничной улыбкой, а человек, которого агент никогда прежде не видела. Он нависал над противником, вжимая его в камни, и бил кулаками без пауз. Каждый удар был точным, словно в нём накопилось слишком много того, что нельзя было выплеснуть словами. Мужчина под ним дёрнулся ещё раз и обмяк. — Хватит! — шатенка рванулась к нему, вцепилась в плечи Малека. — Эй, остановись! Ты его убьёшь! Она тянула его на себя с усилием, почти падая, и когда наконец сумела оттащить. Алые отпечатки легли на белоснежную рубашку Эйфеля — резкий, пугающий контраст. Брюнет будто очнулся от удара. — Что… — он поднял на неё взгляд. — Что здесь происходит?.. Мужчина всё ещё сидел на земле, и, словно только увидев её по-настоящему, резко подался вперёд. Взгляд скользнул по ней — от изрезанного подола до запылённых туфлей, задержался на синяке на скуле, на царапинах, тянущихся по шее. Дёрнулся, коснулся её плеч, лица, проверяя судорожно, неумело. — Что с тобой? Кто это сделал? Почему все… — слова путались, ломались. И вдруг он прижал агента к себе. Одри резко отстранилась: не до нежностей сейчас. Следила боковым зрением за остальным. — Всё нормально. Слышишь меня? Всё нормально. Она схватила его за рукав, заставляя смотреть в глаза. — Найди полицию. Сейчас же. Нужно утихомирить остальных, пока это не вышло из-под контроля. Он моргнул, не сразу понял смысл слов. — Я видел… — медленно проговорил он. — Я видел, как ты дралась. Отрешенно покачал головой. — Откуда… как ты… кто ты? Мысль не складывалась. Шок был явным: во взгляде всё ещё метались образы, которые не укладывались в привычную картину мира: женщина в разорванном платье, кровь на мостовой, холодная точность её движений. — Малек, — повторила девушка мягче. Крепче сжала его плечи. — Ты должен найти подмогу. Иначе пострадают ещё люди. Пожалуйста. Помоги. Она не знала, понял ли Малек, что именно та хочет. Понял ли он, что уводит подальше от этого ада, от поля боя, от неё же самой, какой не должен был видеть. Но он послушно поднялся. Белая рубашка, испачканная кровью, мелькнула в темноте, и парижанин исчез за поворотом двухэтажного дома. Над площадью раздался знакомый голос Давида: — Миллер!

***

Давид и Одри шли шатаясь, будто вышли из-под колёс невидимой повозки. Одежда разодрана, измята, пропитана пылью. На шее девушки алели следы — царапины и тёмные пятна, уже наливающиеся болью. Она машинально чесала разодранный локоть, выковыривая поломанным ногтем мелкие камушки, глубоко засевшие в ране; каждый раз морщилась, но не останавливалась, словно это помогало держаться в реальности. Один каблук у туфли был отломан, шла на носке, не замечая неловкости шага. Давид выглядел не лучше. Прихрамывал, стараясь не показывать этого, но нога всё равно подводила. Рубашка порвана на плече, кудри разлохмачены, на виске ссадина, на костяшках — засохшая кровь. Париж смотрел на них украдкой. Газовые фонари лишь подчёркивали их состояние. Прохожие отводили взгляды, ускоряли шаг. Никто не спрашивал, нужна ли беднягам помощь. Агенты были уже неподалёку от дома. Когда полиция вместе с Малеком добралась до эпицентра ужаса, те исчезли. Свернули в переулок, растворились в потоке, смешались с ночной тенью. Миллер всё это время ловила себя на мысли: «а если он пойдёт за мной?» Ей так хотелось позвать Малека с собой. Сказать хоть что-нибудь, хотя бы один процент правды, хоть маленькую щель в стене молчания. Может, тогда стало бы легче. Не исключено, что он придёт сейчас. Эта мысль жгла сильнее любой царапины. Они молчали долго, и только теперь шатен заговорил, не глядя на неё: — Ты как? Одри глянула вниз на испорченные туфли. — Кости целы. И это уже хорошо. Кисть, правда, лучше проверить. — Если не критично, утром при свете посмотрю, — буркнул он устало. — Спасибо. Девушка замедлила шаг и только теперь обернулась к нему. Хромота, порванная рубашка, ссадины — всё это бросалось в глаза, но держался он крепко. — А ты как? — Жив. Значит, работоспособен. Сидеть в тёплом кабинете и одним нажатием отправлять агентов сквозь пространство было куда проще, чем разбираться с этим хаосом лично. Агентам не было дела до взглядов прохожих, до перешёптываний и шорохов за спиной. Сейчас важнее было дойти. И плюхнутся в кровать. Мужчина заговорил уже другим тоном — более жёстким: — Объясни мне одну вещь. Миллер не посмотрела на него. — Если это допрос, отложи до утра. — Нет, сейчас, — отрезал он, поправляя разодранную ткань на плече. — Почему ты так много времени проводишь с этим художником? Шатенка резко остановилась. — Это не твоё дело. — Моё, — Давид тоже остановился. — Когда ты таскаешься по городу с человеком из прошлого, это становится моим делом. Хочешь изменить ход событий? — Я не таскаюсь. И ты не мой начальник. Он усмехнулся без радости. — Микаэль всё равно задаст этот вопрос. Она отвела взгляд. — И пусть. Но не лезь туда, где тебе не рады. Бывшие супруги снова двинулись вперёд. — Ты сегодня ловко придумала с полицией, — продолжил после паузы. — Уберегла своего любовничка. Девушка резко повернулась к нему, почувствовала боль в шее. — Он не мой любовник. — Да? — Давид приподнял бровь. — А выглядит именно так. — Он привёл полицию быстро. И сделал то, что мог. Этого достаточно. — Ты так за него печёшься. — Я пекусь о том, чтобы люди не умирали. Сегодня. Сейчас. Если для этого нужно отправить кого-то подальше от бойни — я это сделаю. И ты бы сделал то же самое. Давид долго смотрел на неё, затем отвернулся. — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. — Всегда знаю, — тихо ответила. — Даже если выглядит иначе. Квартира Гроссо был уже совсем близко. Ночь вокруг всё ещё дышала тревогой, но здесь, на этой улице, казалось, можно было перевести дух… хотя бы на миг. Дойдя до кирпичного дома, спутник вдруг вспомнил о манерах. Шагнул вперёд, распахнул дверь подъезда и с нарочитой учтивостью махнул рукой, слегка поклонившись, будто сцена и газовые фонари были его личным театром. — Проходите, мадмуазель, прошу, — сказал усталым, но всё ещё ироничным тоном. — Не задерживайтесь. Уступлю вам первенство: сможете смыть грязь вне очереди. Одри остановилась на пороге, глянула на него исподлобья и вдруг усмехнулась. Усталость не отняла у неё способности подмечать странности. — Да ты меняешься на глазах, месье, — хмыкнула она. — Глядите-ка… может, тебе и Париж понравится. — Ну уж нет, — отозвался он, закрывая за ними дверь. — Я домой хочу. Очень. Лестница встретила их знакомым скрипом и запахом старого дерева. Поднимались молча в темноте, каждый шаг отдавался болью в теле. Усталость наконец настигла, навалилась всей своей тяжестью. Дверь в квартиру оказалась незапертой. Они вошли в гостиную, ожидая тишины и темноты, но вместо этого увидели свет лампы и накрытый стол. За ним ужинали двое. Луиза и Микаэль. Оба одновременно поднялись: стул Микаэля резко заскрипел по полу, тогда как Луиза встала почти бесшумно. Служанка прижала обе руки ко рту, отшатнулась, словно увидела привидений. — Господь милостивый… Дети мои, что с вами?! Давид моргнул, не сразу поверив увиденному. — Микаэль? — произнёс он с искренним удивлением. — Вы здесь… каким чудом? Завтра ведь приехать должны были. Блондин хмыкнул, будто не заметив напряжения. — Живу я здесь, вот и приехал. Это была неуместная шутка. Гроссо отбросил тряпичную салфетку на стол и подошёл ближе. Взгляд сразу зацепился за Одри: разорванная юбка, грязь, следы на шее, синяк на скуле. Наставник осматривал молча, внимательно. Женщина кинулась следом, всплеснула руками. — Матерь Божья… да что же это делается… вы же все в крови… — Потом, Луиза, — сказал наставник, не отрывая взгляда от Одри. — Что с вами случилось? Они подошли к столу. Не раздеваясь, не стесняясь грязной одежды, агенты опустились на стулья, не боясь испачкать обивку. В этот момент уют комнаты казался почти насмешкой — белая скатерть, хлеб, остатки ужина, тёплый свет лампы. Агенты рассказали всё. О газе, точнее первом его использовании. О том, как внезапно вспыхнула агрессия, как словесная перепалка переросла в бойню. О телах у входа в оранжерею, о женщинах и мужчинах, потерявших человеческий облик. Сухо, чётко, как доклад, за которым скрывался ужас. Микаэль сложил руки, опустил голову и слушал, не перебивая. Лицо оставалось спокойным, но тень, легшая на черты, выдавала напряжение. Блондин понимал: то, что произошло сегодня ночью, было лишь началом. Луиза тихо всхлипнула и перекрестилась. Блондин поднялся резко, принял решение ещё до того, как Одри договорила. На этот раз стул тихо скользнул по полу, и тень от высокой фигуры легла на стену позади. Осмотрел обоих сверху без эмоций, как осматривают инструмент перед работой. Но задержался на девушке дольше, чем требовалось. — Я оставил вас, — заговорил приказным тоном. — Думая, что за несколько дней ничего не произойдёт. Моя вина в том, что я не учёл одного: вы молоды и неопытны. Шатенка вздрогнула, будто от пощёчины. — Одри за время моего отсутствия серьёзно заболела, — продолжил он, не повышая голоса. — И вы оба вместо того, чтобы держать голову холодной, устраиваете шуры-муры у меня за спиной. Отвлекаетесь от задания. Он склонил голову набок, волосы рассыпались по плечу. — У вас что, пубертатный период? Или вы таким образом хотите нагадить друг другу? — Но… — Миллер подалась вперёд, сжав пальцы на краю стола. Начальник поднял руку. — Я не договорил. Его ладонь зависла в воздухе, и этого было достаточно, чтобы она замолчала. — Вы должны выполнять свою работу на все сто процентов! Или проваливайте к себе на родину и не возвращайтесь сюда! Слова резали без крика, без эмоций, он повернулся к окну, затем снова к ним. — Я жалею, что познакомил тебя с Фелонией. Я думал, так будет лучше. Думал, она познакомит тебя с Парижем, поможет освоиться, — он коротко усмехнулся. — А она познакомила тебя с тем, от кого ты потеряла голову. Ты закопала мозг в нашем саду и перестала им пользоваться. В её груди сжалось мерзкое, липкое чувство, как в детстве, когда преподаватели отчитывают за двойку, не слушая оправданий. — Давид, — Микаэль резко повернулся. — Видя, как я недоволен похождениями Одри, ты всё равно не упустил возможности снять панталоны с очередной парижанки. — А как вы узнали? Я же не… — шатен недовольно закатил глаза. Одри даже не повернула головы, только глазами скользнула в сторону бывшего мужа. В этом взгляде не было ни удивления, ни злости. — Вы некомпетентны! Сомнус настаивает, чтобы я не возвращал вас назад. Агент почувствовала, как внутри что-то неприятно оседает, словно грязная вода в желудке. Мужчина принялся мерить шагами гостиную. Половицы тихо скрипели под его набойками, лампа покачивалась, отбрасывая рваные тени на стены. — И он настоятельно рекомендует вам слушать меня и выполнять его просьбу. А его просьба предельно ясна, — остановился прямо перед ними. — Вы должны изображать между собой пару! В комнате стало слишком тихо, даже Луиза боялась вставить слово. — Вы даже это сделать не можете. Агенты переглянулись. На долю секунды: оба осознают абсурд ситуации одинаково. — Отныне, я запрещаю вам вести отношения с кем бы то ни было. Ни тайно, ни явно. Ни под предлогом «просто разговоров». Каждый ваш шаг, каждый выход, каждый взгляд — под контролем. Вы — приманка. И если кто-то сорвётся ещё раз, я не буду разбираться, кто виноват. Он выпрямился, длинно выдохнул. Луиза прокашлялась: от его тона у неё пересохло в горле. Служанка очень давно не видела хозяина таким. Начальник взял тройной подсвечник, собираясь закончить разговор. — Вы будете парой. Обычной, сдержанной, убедительной. Без самодеятельности. А теперь, приводите себя в порядок. Утром мы начинаем заново. И если это повторится… второго раза не будет. Луиза стояла у стены, прижав руки к переднику, боясь пошевелиться. Одри медленно поднялась со стула. Внутри всё ещё дрожало от боли, от злости, от унижения. Но лицо её осталось спокойным. Эта ночь окончательно стерла границу между игрой и войной.