Глава 24. Слова, которые обжигают

─────⋆⋅ ༶ ⋆˙⟡♡⟡˙⋆ ༶⋅⋆─────

Новый день начался ближе к полудню. Одри проспала долго и без снов. Луиза, к удивлению, не тревожила её ни шорохом, ни тихим стуком в дверь. Дом дышал осторожно, понимая: сейчас лучше не трогать. Во внутреннем дворике было светло — слишком спокойно после прошедшей ночи. Жильцы несколько лет назад облагородили двор: несколько лавочек с облупленной, но подкрашенной спинкой, круглый столик с пятнами старого воска, два каштана, отбрасывающие мягкую тень, кусты сирени и песочница, где играли дети. Два мальчика лет девяти и девочка, совсем крошка, лепили что-то несуразное — крепость или пирог, и время от времени спорили, чей «правильнее». Одри и Микаэль сидели на лавке рядом. Она — прямо, сдержанно, сложив руки на коленях и теребя край юбки. Он — расслабленнее, подставив лицо солнцу. Давид стоял чуть поодаль, облокотившись плечом о дерево, скрестив руки на груди. — Предлагаю начать здесь, — сказал Микаэль, щурясь. — Солнце, знаете ли, творит чудеса с настроением. Он был в неплохом расположении духа — это чувствовалось. И, словно нарочно, не переходил к делу. Сначала говорил о поездке: о длинных дорогах, странных постоялых дворах, о людях. — А потом, — продолжил он. — Меня угораздило попасть к одному китайскому лекарю. Он занимался иглоукалыванием. Так я и научился. — Иголки? — шатен приподнял бровь. — Втыкают в живого человека? Жуть. — Втыкают, — спокойно кивнул начальник. — В определённые точки. Он уверял, что тело — это карта. — Варварство какое-то, — хмыкнул собеседник. — И помогает? — Естественно. Он говорил, что болезнь — это застой, а игла — проводник. Многому научил. Давид задумался, а Миллер слушала вполуха. Солнечные пятна бегали по земле, дети смеялись, и всё это казалось неправдоподобным, словно они сидели не в том же городе, где ночью люди рвали друг друга на куски. Гроссо длинно выдохнул, откладывал этот момент намеренно. — Ладно, — сказал он уже иначе. — К делу. Повернулся к агентам. — Утром я поговорил с теми, с кем смог. Полиция, как и ожидалось, списывает всё на массовый алкоголизм. Я признаю, это точно был газ, но причины туманны. Не понимаю, зачем так рано? — он сцепил пальцы. — Вы же видели больше. Давид кивнул. — Поведение было… неравномерным. Кто-то сходил с ума почти сразу, кто-то — позже. Некоторые вообще не реагировали. Возможно они не вдохнули. Не знаю… — Именно, — подхватил блондин. — И это важно. Газ был катализатором, но не первопричиной. Не все, кто им дышал, теряли контроль. Что это может значить? Одри подняла глаза. — Значит, воздействие избирательное. — Или накопительное, — добавил Микаэль. — Возможно, нужен был пусковой механизм. Стресс. Алкоголь. Эмоции. — Или предрасположенность, — тихо сказал Давид. — Те, кто уже был на грани. Или выборочно по группам крови? Наставник кивнул. — Ранее получил сведения от Сомнуса, что подобные вспышки, пусть и менее масштабные, фиксировались и раньше. Но от парижан я не слыхал ничего подобного. Драки, внезапные приступы агрессии. Их не связывали между собой. Но я связываю. Шатенка сжала ткань юбки сильнее. — Значит, это не случайность. — Нет. И не единичный эксперимент. Вопрос лишь в том, кто и зачем. Вернее мы знаем кто… но… Мужчина перевёл взгляд на дворик, на детей, на песок, рассыпающийся между маленькими пальцами. — И сколько ещё таких «праздников» Мор готов устроить, прежде чем мы доберёмся до сути? Солнце светило так же спокойно. Но тень от каштанов стала длиннее. Взгляд всех троих был сосредоточен и холоден, становился именно таким, когда начинали складываться части мозаики. — Где Филлип мог спрятать записи? — спросил наставник, не повышая голоса. — Такой человек не станет держать формулу на виду. Он нашёл блокнот, значит, где-то есть и остальное. Люди его склада не доверяют памяти, говорю из личного опыта. Давид оттолкнулся от дерева и выпрямился. — Я обыскал его лавку. Всю. Там оказывается есть подвал, чердак, закоулки за полками. Попал и в лабораторию по наводкам Одри. Пусто. Ни бумаг, ни дневников, ни упоминаний. Нашёл лишь несколько листов. Разрозненных. Записи зашифрованы. Самое простое я разобрал. — И что же? — тихо спросила девушка. — Описания… человеческой кожи. Слои, плотность, поры, скорость впитывания. Как будто он рассматривал тело не как человека, а как губку для мытья посуды. Как материал. Там много о том, как вещества взаимодействуют с потом, жиром, посторонними веществами. А также экстракты растений. Выжимки, настои, испарения. Но без названий, только свойства: «раздражает», «усиливает», «ускоряет». Миллер резко повернулась к нему, облизала пересохшие губы, ссадина на губе запекла от влаги. — Человеческой кожи? — переспросила. — Зачем ему это? Он пытается понять, как газ проникает в человека? — Скорее всего, — кивнул бывший муж. — Или как сделать так, чтобы проникал быстрее. Чёртов ублюдок! Гроссо поднял взгляд. — Эти записи у тебя? — Да. — Хорошо, — он встал. — Я посмотрю сейчас. Девушка машинально перевела взгляд на песочницу. Дети всё ещё лепили свою крепость, спорили и смеялись. На миг выпала из разговора, и мысли, вопреки её воле, скользнули к Малеку. Как она будет оправдываться? И нужно ли? Микаэль был прав. Она отвлеклась, увлеклась мужчиной, его язвительностью, теплом, присутствием, и на какое-то время забыла, зачем здесь. Может быть, лучше оставить всё как есть? Не объяснять. Не тянуть за собой. Пусть идёт своей дорогой. — Микаэль, — сказала вдруг, возвращаясь в реальность. — Этот случай в оранжерее… он ведь не первый. Год назад… Твоя Линда… Аптекарь поднял руку резким, отсекающим жестом. — Эта тема не поднимается! О моей Линде мы не говорим! Тот поправил сюртук, собирался поставить точку не только в разговоре, но и в самом воспоминании. Шатенка вскочила следом. — Но ведь Линда стала жертвой именно возле той самой оранжереи! — голос дрогнул от упрямства. — Это не совпадение. Сколько прошло? Больше года? Микаэль, послушай, Линда стала жертвой этого газа! Он замер, одними глазами нашёл окна своей квартиры, осмотрел балкончик, явно окунаясь в воспоминания. Давид осторожно вмешался: — То есть… Филлип Мор… орудует так давно? Гроссо медленно обернулся. — Вы правы, это может тянется не первый год. — Дело пахнет керосином, — мрачно подытожил шатен. — Нужно убрать его и дело с концом. — Нельзя! — резко возразила агент. — По данным, которые зачитывал Сомнус, пиковый момент должен произойти на самой выставке. Мы не можем менять историю, мы можем только… минимизировать ущерб. Наставник шёл прочь по тропинке, шаги были быстрыми и тяжёлыми. Он давно не вспоминал о Линде, и теперь, когда это имя прозвучало вслух, что-то внутри него треснуло. Одри догнала его в два шага: пальцы сомкнулись на запястье. Мужчина остановился, словно наткнулся на невидимую преграду, и девушка развернула того к себе, заставив встретиться взглядом. — Тебе неприятно упоминать её. Я понимаю. Правда. Но прошу… дай мне посмотреть на её картины. Ты ведь хранишь их? Не знаю, как это поможет, но вдруг… Собеседник моргнул, на мгновение в его лице промелькнуло неподдельное удивление. Он машинально поправил длинную светлую прядь, упавшую на щёку. — Откуда ты знаешь о её картинах? Луиза проболталась? — Нет, — покачала головой она. — Город многое знает. Иногда больше, чем ты думаешь. К ним подошёл второй агент, настороженно переводя взгляд с одного на другую. — Я тоже хотел бы взглянуть. Вместе с Одри. — Я сама, — резко отрезала та, не оборачиваясь. Микаэль устало потёр переносицу. В этом жесте было всё: бессонные ночи, накопившаяся злость, старая боль. — Идите вдвоём. Я дам ключи от подвала. Там её работы. Возьмите лампы — внизу очень темно. Шатен кивнул. — Я поднимусь с тобой за лампой. И… — он поморщился. — Можешь дать что-нибудь от головы? Раскалывается. Думать невозможно. — Мигрень? Пойдём. Я сейчас перетру хорошие травяные гранулы. Должно помочь. Мужчины направились к подъезду. По дороге Микаэль, словно по привычке, закинул руку Давиду на плечо. — У нас, кстати, осталось немного настойки. Ту, что употребила Одри. Поможешь разобраться с составом? — Конечно, — отозвался тот без колебаний. Не останавливаясь, Гроссо обернулся через плечо и бросил, будто между прочим: — Кстати. Луиза разослала твоим друзьям письма. Я попросил её написать прощальное письмо от твоего имени. Одри словно ударили под дых. Она застыла посреди двора, чувствуя, как внутри вскипает возмущение, но ни одного слова не нашлось. В голове роились десятки вариантов: что именно там написано, кому, каким тоном, какими прощальными фразами её уже похоронили в чужих жизнях. Письмо Эйфелю хотела написать лично. И никто… ни Сомнус, ни Микаэль, ни сама история, не имел права отнять у неё эти слова. Девушка решила вернуться к лавочке, где минутой ранее осталась тень разговора и недосказанности. Сделала несколько шагов, и вдруг остановилась. В арке дома, там, где солнечный дворик обрывался прохладной тенью, стоял Малек. Он облокотился плечом о кирпичную стену, руки скрещены на груди, силуэт расслабленный, но взгляд цепкий. Мужчина не прятался, и не выходил на свет. Просто наблюдал. «Как давно он здесь? В любом случае стоит достаточно далеко, чтобы слышать наш разговор!» — мелькнуло у неё. Миллер на миг подумала сделать вид, что не заметила его. Сесть обратно на лавку, сложить руки на коленях, уставиться в землю. Возможно, он бы понял намёк и ушёл. Гордый, оскорблённый, обиженный, но ушёл. Сердце подсказало иначе, приподняла край платья и сошла с дорожки, прямо к клумбе, которую, очевидно, заботливо высадила какая-то старушка — для себя, для утренней радости. Под подошвой влажная земля: агент наступила на проклюнувшийся тюльпан и не остановилась. Малек, заметив её движение, не изменил позы. Не выпрямился, не шагнул навстречу. Просто знал: если она пошла — дойдёт. Каждый шаг отзывался мыслью: что сказать? Поцеловать на прощание? Или что-нибудь резкое, колкое, чтобы он ушёл без боя? А с чего она вообще решила, что он станет бороться за её внимание? Девушка остановилась в шаге от него: — Бонжур, — произнесла, будто это была случайная встреча. Малек ответил быстро, с раздражением, которое он явно держал под тонкой пеленой вежливости: — J’aimerais entendre une explication sensée à tout ce que j’ai vu hier, mademoiselle. Она поморщила нос, разбирая слова. Французский знала хорошо, но когда Эйфель заговорил так, нарочно гнал фразы, не давал времени ухватиться за смысл. — Что? — переспросила агент. Мужчина не стал повторять, медленно оттолкнулся от стены и выпрямился. — Когда я вернулся с подмогой… ты сбежала. — сказал уже спокойнее. В его голосе не было обвинения, скорее сухая констатация. Продолжил, глядя ей прямо в глаза. — Решил, что тебе есть что скрывать. И дал тебе время самой решить, как поступить. Но ты не приходишь. Тень арки делала его черты строже, резче. Солнечный дворик остался за её спиной, вместе с детским смехом и иллюзией расслабленности. Здесь, между кирпичами и прохладой, разговор обещал быть совсем иным. С минуты на минуту мог вернуться Давид или в одном из окон мелькнул бы силуэт Микаэля. Шатенка стояла напротив художника и не знала, с чего начать. Не знала, читал ли он письмо, не знала, больно ли ему или только неприятно. Он ответил за неё. — То, что ты написала… — произнёс негромко. — Почему ты не хочешь меня видеть? Слова были почти бесцветными. — Это не я написала, — сухо сказала Миллер. Брюнет выгнул бровь, но не приблизился. — Вот как. — Пауза. — А кто? Ответ застрял у неё в горле и в этот момент мимо них прошёл мужчина. Обычный парижанин: борода, цилиндр, тяжёлые шаги. В руках — авоськи с продуктами. Яблоки ударялись друг о друга, два багета были обёрнуты в бумагу, стеклянная бутылка молока тихо цокала о что-то твёрдое. О флакон. Маленький, до боли знакомый. Явно из лавки Мора «Цветы полуночи». Агент среагировала раньше, чем успела подумать, шагнула вперёд и схватила мужчину за локоть. — Простите… — быстро спросила. — Вы… вы из какой квартиры? Мужчина вздрогнул, испугался — это было видно. Но, к удивлению, без возражений назвал номер, словно его поймали на чём-то постыдном. Лишь после этого настороженно добавил: — А… что случилось, мадмуазель? Девушка тут же отпустила его, осознав, что переиграла. — Je vous demande pardon, monsieur ,— она склонила голову. — Мой дядя хотел бы с вами переговорить… по поводу… Слова не нашлись. — Ах! — оживился мужчина, будто всё встало на свои места. — Благодарю, что напомнили. Передайте господину Гроссо, я буду его ждать. Он ушёл, даже не подозревая, что только что прошёл через чужое расследование. Шатенка поклонилась вслед и вернулась к Малеку. Брюнет смотрел на неё с явным недоумением. — Это было… странно. — Вся моя жизнь — странность. — Так кто написал письмо? — напомнил он. Она больше не стала уходить от ответа. — Луиза. Эйфель нахмурился. — Служанка ваша? — переспросил. — И зачем? Одри выдохнула, посмотрела за его спину, но там никого не оказалось. Лишь проехал редкий для этого места экипаж. — Потому что, по её мнению, так было «правильнее». — Правильнее для кого? — резко спросил художник. — Не для тебя… И не для меня. Он усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. — Значит, ты не хотела, чтобы я ушёл. — Хотела. И хочу. Просто думала сделать это… сама… прощаться, если уж на то пошло. — Прощаться? О чём ты говоришь? Он шагнул ближе, поднял двумя пальцами её подбородок, чтобы та посмотрела ему прямо в глаза. Между ними повисло напряжение, неподалёку хлопнула дверь подъезда. Девушка вздрогнула, хотела обернутся посмотреть кто вышел, но Эйфель её не отпустил. — Эй, Одри, что ты мелешь? — Мелят фарш, а я говорю! Ты меня прекрасно услышал. Не заставляй повторять. Он шагнул ближе и вдруг обхватил её лицо обеими руками. Пальцы тёплые, скользнули по щекам, по линии челюсти, задержались на шее. Взгляд стал внимательным, почти болезненно сосредоточенным. — Чёрт… — выдохнул он. — Что с тобой сделали? Рассматривал ссадины: тонкие царапины и синяки на шее, тёмный след под глазом, припухлость на скуле. Потом взгляд опустился ниже к её руке. Кольца не было. Малек моргнул. — Драгоценная… Я ничего не понимаю. Объясни мне, пожалуйста, что происходит. Я тебя чем-то обидел? Одри покачала головой. — Мне не нужны отношения. — И всё? — смотрел на неё так, не веря услышанному. — Это всё, что ты скажешь? Всё ещё держал лицо, боялся, что она исчезнет, стоит ему отпустить. — Тогда скажи другое, — настаивал он. — Что произошло возле оранжереи? Ты ведь не просто так хотела туда попасть. Почему эти люди озверели? И… — он запнулся. — Где ты научилась драться? Агент взяла его за руки и осторожно убрала их со своего лица. Но не отпустила. Сжала крепко, словно якорь. — Лондон опасный город. Всё, что я умею… для самозащиты. Он покачал головой. — Я видел всё, что ты делала с теми дикарями. Это не просто самооборона. Это… — он прищурился, выбирая слова.— Ты иностранный агент? Девушка не удержалась и рассмеялась. — Кто? — переспросила, искренне удивлённая. — Хочешь заполучить важные французские данные и знания, и доложить своему государству? Одри рассмеялась ещё громче, почти истерично. — Хватит! — резко сказал Эйфель. — Перестань смеяться! Брюнет выглядел невесело. Совсем. Серые глаза потемнели, в них смешались злость и растерянность. — Что было написано в письме, месье Эйфель? Мужчина резко вырвал руки из её хватки и отступил, прислонившись спиной к кирпичной стене. Камень был холодным — это чувствовалось даже на расстоянии. Сначала молчал. Казалось, вообще не собирался отвечать. Потом, решив, что, возможно, это единственный способ разговорить её, произнёс: — Там было написано, что ты желаешь расторгнуть все отношения и связи. Что у тебя нет желания продолжать общение. И что ты не хочешь больше меня видеть. Шатенка всё ещё улыбалась, смотрела на его взъерошенные чёрные волосы, на серые глаза, которые будто светились изнутри — от злости, от непонимания, от слишком сильного чувства, которому некуда было деться. Сделала шаг к нему. Положила руки на затылок, поднялась на носочки и поцеловала. На секунду он замер, а потом ответил впившись губами. Наклонился, чтобы ей было удобнее, и мир вокруг: арка, двор, Париж — исчез. На короткий миг остались только они двое. И правда, которую всё ещё нельзя было сказать. Миллер застыла возле него, так близко, что чувствовала тепло его тела. Вдохнула аромат его парфюма — терпкий, с горчинкой, смешанный с чем-то древесным и цитрусовым. Больше не целовала, но и не решалась отступить. «Если это последний поцелуй, то он был неплох», — подумала она. Она обняла его, положила голову на плечо. Ей так хотелось позволить себе эту слабость, хотя бы на несколько вдохов. Тараторила ему в плечо, не поднимая глаз, боясь, что, если посмотрит, не выдержит. — Всё, что было между нами, было прекрасно… — голос её дрогнул, но она не остановилась. — Но этой интрижке необходимо закончиться. В Париже я не останусь, а за мной… ты не сможешь поехать. — Одри… — Ты наглый, нахальный парижанин, который… — она судорожно усмехнулась. — Который просто зацепил меня. Но ни о каких чувствах речи не идёт. Малек резко, грубо отлепил её от себя. Держал за плечи, не давая снова прижаться, заставляя смотреть в глаза. — Одри, если ты не можешь остаться, я… — он запнулся, будто сам испугался сказанного. — Уеду с тобой. Между нами что-то происходит. Я не могу объяснить словами, что чувствую к тебе. Она рассмеялась. Слишком громко для этой узкой арки, совсем не к месту. — Не уедешь, господин Эйфель. Нам совсем не стоило начинать ничего. Да и отношениями сложно это назвать. Просто интим. Я — дура! Нужно было быть твёрже и… — Послушай! — перебил он. — Не тебе решать, что должно было случиться, а что — нет! И я ни чуточки не жалею! И… Шатенка приложила палец к его губам. — Я хочу, чтобы ты ушёл. Сейчас. Больше никогда не появлялся. Если увидишь меня в толпе — обойди стороной. Притворись, что не знаком со мной. Он покачал головой. — Я никогда так не сделаю. Тогда шатенка ударила его. Пощёчина прозвучала глухо, как выстрел. Звук ударился о кирпичные стены арки и рассыпался эхом. Малек отшатнулся на полшага, приложил ладонь к щеке: кожа пекла. — Очнись, Эйфель! — выкрикнула она. — Ты мне не нужен. Я… я обманывала тебя всё это время. Сходи к своей подруге, пожалуйся, поплачь… и отпусти ситуацию. Художник смотрел на неё, не моргая. В серых глазах — боль и неверие. — Что ты делаешь?.. — прошептал он. Агент стояла прямо, вся её хрупкость осталась где-то позади, в свете двора и детском смехе. Здесь, в тени арки, выбрала жестокость, потому что иначе не смогла бы уйти. — Давид не друг Микаэля, — сказала, словно выталкивая слова через сжатое горло. — Давид мой муж. Брюнет медленно приподнял одну бровь. — В каком смысле… муж? — В том самом, Малек! — резко подняла подбородок. — Муж. Он мой муж. Мы женаты. Повторила это слово снова и снова, как будто оно могло пробить стену его непонимания: муж, муж, муж. Каждый раз — всё тише, всё отчаяннее, словно вколачивала гвозди. Малек замолчал, губы сжались в тонкую линию, а взгляд стал пустым. — Я полагаю, ты не веришь, — продолжила Миллер, уже устало. — Спроси у Фелонии. Ру тебе всё расскажет, мы обсуждали с ней это. Кстати… — она запнулась, отвела взгляд. — Ей, наверное, Луиза тоже написала письмо. Когда Фел приедет и ты будешь говорить с ней, не говори, что письмо написала не я. — До сих пор не понимаю, по какой причине ты так резко решаешь оборвать с нами все связи. То, что ты уедешь, не означает, что мы не можем общаться. Или переписываться. Мелькнула абсурдная мысль: «найти в Лондоне кого-то, кто будет писать от её имени, если им так станет легче». Мысль была почти смешной и невыносимой… Но тут же почувствовала усталость от собственных уступок. Дверь подъезда скрипнула: из полумрака вышел Давид, на ходу взъерошив пальцами кудри, и огляделся, щурясь на солнце. Его присутствие изменило воздух. — Уходи, Малек. Мне не до тебя. — Тогда почему у тебя дрожит голос, когда ты это говоришь? Он посмотрел ей за спину и увидел Давида. Его взгляд мгновенно стал жёстким. — Может, мне стоит поговорить с ним? — сделал шаг вперёд. Девушка резко развернулась к говорящему. — Прошу тебя, по-человечески… просто уйди. Малек хотел что-то ответить, но та не дала ему времени. В её голосе вдруг появилась сталь, когда сказала то, что должна была сказать… и то, чего боялась больше всего. — Ты для меня был… развлечением, Малек. Парижской прихотью. Красивой, удобной, временной. Я устала играть. Вернись к своему миру — к выставкам, поклонницам и сплетням. Там тебе самое место. Слова повисли между ними, как дым. Он посмотрел на неё долго, презрительно. С той самой холодной усмешкой, которой раньше он прикрывал боль. Затем медленно кивнул: один раз. — Вот как... Развернулся и ушёл, не оглянувшись. Шаги растворились в шуме конских копыт и далёких голосов. Миллер выдохнула. До дрожи. Не стала провожать того взглядом. Развернулась и вернулась во двор, туда, где ждал бывший муж, где солнце било в глаза.