Глава 25. Искажённое видение

─────⋆⋅ ༶ ⋆˙⟡♡⟡˙⋆ ༶⋅⋆─────

Агент подошла к Давиду, чувствуя, как всё ещё отдаётся в груди тревожным биением. Шатен проводил её взглядом, пока та шла через двор, и только когда остановилась рядом, нарушил молчание. — Куда ты уходила? — спросил без нажима, будто между прочим. Вместо ответа она посмотрела на его руки. — Ключ взял? Мужчина кивнул и, с нарочитой бравадой, приподнял ладонь: в пальцах блеснула отмычка. — Вход в подвал чуть дальше, — буркнул он. — Идём. Они пошли вдоль дома, минуя облупившуюся штукатурку и узкие окна первых этажей. Давид, чувствуя необходимость заполнить тишину, заговорил: — Надеюсь, этот подвал не похож на парижские катакомбы. Читал, что в раньше из-за них целые улицы проваливались. Представляешь? Утром вышел за багетом, а к вечеру уже в могиле. Миллер выгнула бровь. — Ты об этом хочешь побеседовать? — А почему бы и нет? — усмехнулся он. — Париж стоит на костях. Миллионы людей под ногами. Красивый город, но держится буквально на мёртвых. — Умеешь ты подбодрить. — Я просто готовлю тебя морально. Если вдруг наткнёмся на череп, ты не визжишь, я не пугаюсь. — Только если череп заговорит — это уже по твоей части. Остановились у низкой двери, скрытой в тени. Давид поставил на землю газовый фонарь, нагнулся, вставил ключ и повернул. Замок сдался с хриплым щелчком. Мужчина вынул ключ, потянул дверь, та отворилась, обнажив каменные ступени, уходящие вниз. — Дамы вперёд, — сделал приглашающий жест. Миллер бросила на него недовольный взгляд. — Очень по-мужски. Она взяла фонарь, приподняла подол и шагнула внутрь. Подвал встретил их сыростью и затхлым запахом старого камня и плесени. Ничего зловещего — только холод, который сразу вполз под кожу, воздух, пропитанный влагой, и кое-где виднелись следы плесени. Вдоль потолка тянулась паутина, лениво дрожащая от колебаний воздуха. Пол был неровный, но крепкий: земля давно утрамбовалась под ногами жильцов. — Ну вот, — тихо сказала девушка. — Никаких катакомб. Живые пока могут спать спокойно. — Разочарование, — вздохнул шатен, спускаясь следом. — А я уже приготовился к философским рассуждениям о бренности бытия. Теперь тебе придётся выслушать новую легенду. — О боже… может не стоит? Узкий коридор увёл их дальше, словно втягивая в себя. Свет фонаря выхватывал двери: одинаковые, с железными скобами. — Микаэль говорил, предпоследняя, — заявил бывший муж. Камень под ногами отдавал скрипом, шаги звучали непривычно громко. — Ты так и не дала осмотреть твою кисть, — вдруг сказал напарник, не глядя на неё. — Я в порядке. Нет необходимости. — Одри, — он остановился, но она шла дальше не тормозя. — Ты говоришь это каждый раз, когда тебе больно. Шатенка чуть сильнее сжала ручку фонаря. — Я говорю это, когда не хочу быть объектом для осмотра. Давай сосредоточимся на картинах Линды. Окей? Собеседник вздохнул, но спорить не стал. — Ладно. Но если вдруг отвалится кисть — я предупреждал. Она весело хмыкнула. Парочка оказалась у нужной двери. Одри стояла, подняв фонарь высоко, так чтобы свет падал точно на замочную скважину. Мужчина стоял у двери, ключ уже был в замке и… Он просто стоял. Секунда. Другая. Прошла почти минута. Потом ещё. Девушка сжала челюсти. Полторы минуты, без преувеличения, держала фонарь, чувствуя, как рука начинает неметь. — Ты чего… замёрз, что ли? — зло буркнула она, почти крича. — Чего стоишь как вкопанный?! Давай открывай! Ей хотелось дать ему отрезвляющий подзатыльник, но удержалась. Всё-таки бывший муж, а не мальчишка. Давид молчал, взгляд расфокусирован, словно смотрел не на дверь, а сквозь неё. В голове перебирал обрывки информации, крутил их, примерял один к другому, как ключи к незримому замку. — Ау-у-у! — шатенка помахала рукой прямо перед его лицом. — Ты здесь вообще? Он резко схватил её за запястье и опустил руку. — Мор работает с растениями, верно? Судя по тем данным, что я спёр из его лаборатории, так и есть. — И? — тут же отозвалась она. — Но где он их держит? Он сам их выращивает? Или ему кто-то поставляет? Такие экстракты не делают на коленке. Это либо теплицы, либо доступ к профессиональным посадкам. Агент замерла. Мысль была слишком очевидной, чтобы не быть болезненной. — Верно, ловко ты подметил… Для его масел и парфюмов нужны не просто травы. Нужны растения с высокой концентрацией эфирных соединений. Их либо культивируют, либо получают свежими. Постоянно. Напарник наконец взялся за замок. Железо заскрипело, ключ упирался, не желая поддаваться. — У него точно есть доступ к оранжерее, — продолжила девушка, глядя на дверь, словно могла открыть быстрее. — Там и растения, и замкнутое пространство. И газ уже неоднократно использовали именно там. Это не случайность. — Нужно выяснить, чья это оранжерея, — он налегал сильнее на дверь. Ключ наконец провернулся с резким щелчком. — Местная оранжерея вряд ли принадлежит частному лицу. Скорее муниципальная или под чьим-то патронажем. А значит, доступ имеют не все… но и не один человек. Толкнул дверь, и та со стоном приоткрылась. Агенты вошли внутрь, и первое мгновение их встретила всё та же тьма — плотная, насыщенная запахом сырости и старого дерева. Каменные стены, низкий потолок, сырость. Свет фонаря выхватывал из темноты пыль, ящики, накрытые холстиной, и пустые рамы, прислонённые к стенам. — А если он там работал? — размышляла в слух она. — Значит, у него была причина бывать среди растений. Легально. — Или под прикрытием. А это значит, что кто-то его туда впустил. Или не заметил. Или сделал вид, что не заметил. — Мне кажется, Филлип связан с администрацией, либо у него есть человек внутри. Возможно, тот же Кассиэль или… — шатенка запнулась. Вспомнила о Эмме. — Узнай… кто отец Эммы! — Я знаю кто он. Обычный монтажник металлоконструкций. Помогает стоить башню. — И с оранжереей не связан? — Я уточню. Фонарь медленно осветил пространство дальше. — Нам придётся копать глубже, — добавил он. — И осторожнее. Если Мор начал давно… мы имеем дело с безумцем. Хотя это и так понятно. Почему Сомнус не упоминал о том, что газ уже выпускали ранее? Может, у него нет этой информации? — Может быть. Спросишь у него, когда вернемся, — девушка поправила выпавшую прядь. — Линда могла знать что-то. Художники видят больше, чем кажется. Символы, повторы, мотивы… Её картины могут что-то подсказать. Не напрямую, но… намёком. Давид усмехнулся краешком губ. — Ты всегда умела читать между мазками, Одри. — А ты — между строк. Возможно… поэтому ты меня… привлёк когда-то. Агент решил не отвечать, не поднимать болезненную для неё тему. Прикрыл за ними дверь, щелчок замка прозвучал негромко: небольшое пространство проглотило звук. Миллер пригнулась и пошла вперёд первой, ведя фонарь низко у самой груди. Потолки были невысокими, она ни разу не задела их головой, они давили иначе. Морально. Ряды рам и стеллажей тянулись вдоль стен, как немые свидетели. Некоторые были пусты, другие завешены тканью, третьи — открыты и смотрели прямо на неё. Шатенка скользила взглядом по картинам и вдруг невольно вспомнила Малека. Его подарок. Его картину, что теперь жила у её комнате. Мысль была неуместной, но навязчивой. — Подсвети, — раздался голос мужчины позади. Она остановилась, развернулась и направила луч фонаря туда, куда он указывал. — Красиво, — прошептал он, но Одри его услышала. Небольшое полотно: влага подъела края, холст вздулся, краска местами пошла трещинами. Портрет мальчика — лет шести, не больше. Серьёзные глаза, слишком взрослые для детского лица. — Похож на того, что во дворе играет, — сказала агент, присматриваясь. — Да, — кивнул напарник. — Очень похож. Точно он. Он снял картину, перевернул, провёл пальцем по обороту. — Дата… 17 сентября 1885. И подпись. Девушка нахмурилась. В памяти всплыл разговор, когда Рафаил и Фелония обмолвились, что под конец жизни, картины Линды начали меняться. Не стилем — взглядом. — Нам нужны более новые, — заявила твёрдо. — Иди за мной. Ты смотри на даты. Агенты прошли несколько метров, обходя пустые рамы. Где-то остались лишь следы гвоздей, где-то ткань была сорвана, будто в спешке. Давид остановился у большой картины, снял покрывало. — Пейзаж, — произнёс, уже наклоняясь, чтобы посмотреть дату. Она резко дёрнула его за рукав. — Нет. Это не то. Следующую. Указала фонарём на полку, где аккуратной стопкой лежали работы. Они перебрали их одну за другой: портреты, спокойные пейзажи, незаконченные наброски — всё было… нормальным. — Здесь всё… — Пока да. Левую сторону обошли неспешно, и когда развернулись ко второй — почти сразу наткнулись на то, что искали. Мужчина держал картину в руках, Миллер посмотрела на лицо напарника: нос и губы скривились, будто он вдохнул что-то горькое. Глаза были полны чистого, необработанного недоумения. — Это… что такое? — выдавил он. — Похоже на… — Это Микаэль, — закончила за него Одри. Она узнала начальника сразу по длинным волосам — единственному, что было написано бережно. Всё остальное… Лицо было дефектным, словно собранным из неправильных частей. Глаза располагались слишком близко друг к другу, один больше другого, и оба смотрели в разные стороны. Нос был словно сплющен, смещён, словно его ударили изнутри. Рот — растянут в неестественной гримасе, губы асимметричны, одна сторона лица будто оплывала, как воск от жара. Скулы резкие, но не анатомически, резали взгляд. — Господи… — прошептал шатен. Агент осветила следующую картину. Портрет двух молодых девушек. Их лица были искорёжены тем же видением: вытянутые шеи, неестественно большие глазницы, тени там, где не должно быть теней. Они выглядели не больными, они выглядели увиденными неправильно. Напарник осторожно отложил портрет начальника и взял другую картину. Пейзаж. Но и здесь что-то было не так: деревья скручивались, словно жили своей волей, перспектива ломалась, небо давило вниз. Он перевернул холст. — 2 июня 1887. Свежее. Намного, — провёл ладонью по предплечью. — У меня мурашки по коже. — У меня тоже. Это искажение восприятия. Линда видела мир… иначе… или начала видеть то, что мы не видим. Может, она чем-то заболела? Миллер задумчиво провела языком по пересохшим губам, не отрывая взгляда от изуродованной картины. Слова родились не сразу — сначала мысль, осторожная, как зверь, вышла из темноты и лишь потом обрела голос. — Я читала о таком… Бывает, когда инфекция пробирается в отдел мозга, отвечающий за визуальное восприятие, — она наклонила голову, всматриваясь в перекошенные мазки, пыталась увидеть не картину, а путь, по которому шла болезнь. — Тогда реальность ломается. Формы плывут, лица искажаются, пропорции больше не подчиняются логике. Мозг всё ещё старается «перевести» увиденное… но делает это уже по-своему. Фонарь дрогнул в её руке, выхватывая из тьмы обрывки красок и теней, и на мгновение ей показалось, что картины смотрят в ответ. — Жуть какая, — добавил Давид. — Если Линда рисовала так перед смертью, значит, с ней что-то происходило задолго до оранжереи. Газ ни при чём! Они обменялись взглядами. В подвале стало ещё холоднее… или им так показалось. Агент продолжил: — Эту инфекцию можно вызвать искусственно? — Понятия не имею. — Не верю в совпадение. Микаэль, как мне известно, бросил карьеру ради Линды. И именно эту девушку съела инфекция? Мне его искренне жаль… потерять любовь всей жизни. — А зачем Мору все эти парфюмы и масла? — сказала вслух и обернулась к шатену. — Это ведь… не имеет отношения к газу. Или имеет? Ты в химии знаток. Скажи. — Для искусственно созданного газа растения не нужны. Вообще, если говорить грубо — газ можно создать из реакций, минералов, кислот, щёлочей. — Тогда зачем ему экстракты? — она нахмурилась. — Зачем вся эта парфюмерия? — Хобби? — Очень смешно, — иронично буркнув, агент выпрямила спину. — Возможно, это маска. Запахи отлично усыпляют бдительность. Меня смущает другое. Парфюм — это ещё куда ни шло, но зачем ему масла и экстракты, которые разжигают такое желание, что хочется бросаться на всё живое? Как, например, ты набросилась на Малека Эйфеля. — Луиза рассказала? — Нет, Микаэль. Интересное у тебя путешествие в прошлое, мадмуазель Миллер! Скачешь на мужиках, проводишь с парижанами время. Не забылась, кто ты? — Ой, придурок, замолчи. И не называй меня мадмуазель! От тебя это неприятно слышать. — А от твоего нового ухажера приятно? — Да прекрати ты! Давид бросил на неё взгляд. — Ладно. Ты увидела всё, что хотела? — он кивнул в сторону выхода. — Пойдём отсюда. Хочу солнца. И свежего воздуха. Девушка кивнула, они аккуратно вернули картины на места. Бывший муж возился с дверью, проверяя, чтобы замок снова сел как надо, а она, стоя чуть поодаль, сказала: — Хочу сделать запрос Сомнусу. Нужно кое-что уточнить. По датам. И… по Линде. Может ему известно что-то. — Логично, — замок наконец щёлкнул. Ключ он так и не убрал, держал в руке, опасаясь уронить его в темноте. — Лучше спросить сейчас, чем потом кусать локти. Парочка двинулась к выходу. Ступени вверх казались короче, чем когда они спускались, но Миллер всё равно шла осторожно. — Слушай, — вдруг сказал кудрявый, будто между делом. — Пока начальник разбирается с последствиями вчерашней ночи… может, поедим жареных каштанов? Я с тех пор, как прибыл, всё хочу попробовать. Париж, говорят, без каштанов — не Париж. — Хорошо. Только я сначала поговорю с блондинчиком насчёт Сомнуса. Мужчина первым выбрался наружу и обернувшись, протянул ей руку. — Тогда в парке, — ладонь его оказалась тёплой. — Луиза утверждает, что там отменные жареные каштаны. Одри вложила ладонь в его руку, но тут же насупилась. — Ближе варианта нет? — кивнула в сторону арки. — За углом тележка стоит. С твоими каштанами. Они выбрались на свет, закрыли дверь. После подвала солнце ударило в глаза так резко, что вдвоем зажмурились. — Не-а, — он мотнул головой. — Продавцу за углом я не доверяю. И потом… покажемся в очередной раз на публике. Лишним не будет. Приказ Сомнуса, забыла? — Ты всё ещё играешь в примерную пару? — скептически спросила агент. — А ты всё ещё агент, который не любит, когда на него смотрят? — парировал он. — Видишь, как мы друг другу подходим. И я изображу заботливого мужа. С этим я как-нибудь справлюсь. Она покосилась на него, фыркнула, но руку не убрала. — Это вряд ли. В реальной жизни ты нифига не справился! Прежде чем отправиться в парк, они всё же вернулись в квартиру. Луиза, увидев их на пороге, замерла на вдохе, а потом схватилась за сердце так, будто Одри и Давид вернулись с того света. — Пресвятая Дева… — служанка глядела то на синяк под глазом Одри, то на ссадины на руках Давида. — Больно смотреть на вас, дети мои. — Луиза, — улыбчиво выпулил Давид. — Если вы сейчас заплачете, я тоже начну. Это подействовало. Служанка всплеснула руками, буркнула что-то про «безответственных молодых людей» и ушла на кухню, где очень громко принялась хлопать крышками. Обедали вчетвером. Стол был накрыт торжественно: светлая новая скатерть, хлеб, миски с чечевичным супом, от которого у Одри скрутило живот. Девушка честно сделала несколько ложек, потом отложила приборы и сидела, слушая, как Луиза суетится, а Микаэль рассеянно ест, глядя в одну точку. Давид ел молча: хотел покончить с этим этапом дня. После обеда никто никуда не спешил. Время тянулось лениво, как патока. Миллер сидела у окна, шатен листал газету вверх ногами: тренировал мышление, а Луиза то и дело приносила чай, надеялась, что горячий напиток склеит этот день обратно. Только через несколько часов, когда еда улеглась, шатен всё же сказал: — Ну что, пошли? Если мы ещё немного посидим, я начну чувствовать себя мебелью. *** В парке было людно. Настоящий субботний Париж — шумный, солнечный, живой. Детские голоса, смех, музыка где-то вдали, скрип гравия под ногами. Миллер держалась за локоть лжемужа, шляпку решила не надевать, не хотела прятать шикарные локоны. К тому же, они помогали скрыть следы на шее лучше любого кружева. Волосы мягко касались кожи, и она то и дело машинально поправляла их. Мужчина согнул руку, принимая её касание, и иногда поглядывал на спутницу сбоку. В такие моменты в голове у него крутилась одна и та же мысль: «зачем я тогда так поступил? Кретин. Самый настоящий.» Они дошли до нужного вагончика. Продавец ловко насыпал жареные каштаны в скрученный бумажный кулёк, от которого сразу пошёл сладковато-дымный аромат. Бывший муж взял один: каштан был тёплым, чуть обугленным снаружи, с треснувшей кожурой. Внутри — мягкий, маслянистый, почти сливочный. Тот откусил и удивлённо поднял брови. — Хм… Это… вкусно. Не сладко, но и не солёно. Как будто картофель решил стать аристократом. Миллер усмехнулась. — Дай сюда. Взяла каштан, попробовала. Вкус оказался неожиданным: мягкий, с лёгкой ореховой сладостью и дымной ноткой. — Знаешь… — прожевала, и только тогда закончила мысль. — Если бы мне сказали, что я буду есть это в Париже в 1889 и радоваться… я бы не поверила. — Видишь, мир всё ещё умеет удивлять. Они шли медленно, ели каштаны, говорили ни о чём: о погоде, о том, как парижане странно одеваются, о том, что в этом городе слишком много лестниц и мало чистых улиц. — Ты сегодня спокойнее, — заметил он. — Просто устала. Больше морально, чем физически. Коснулась своей кисти, провернула её, чтобы ощутить боль. Напарник кивнул, принимая ответ, не лезя глубже. Это было… приятно. Но она тут же резко остановилась. Впереди, метров в двадцати, шли трое: Фелония и двое Эйфелей рядом с ней. Они ещё не заметили шатенку. Девушка резко наклонилась к Давиду, прошептав уголком рта, почти не шевеля губами: — Давай быстро свернём куда-нибудь. Срочно! — пальцы на его локте сжались сильнее. — Поздно, Миллер, они заметили тебя.