Глава 26. Мосты, которые горят не сразу

─────⋆⋅ ༶ ⋆˙⟡♡⟡˙⋆ ༶⋅⋆─────

— Твоя подруга недовольно косится на нас, — заметил Давид, не поворачивая головы. — Как думаешь, она обижена? Одри едва заметно пожала плечом. — А как ты думаешь? Только приехала и сразу прощальное письмо. Мне бы тоже было неприятно. Две компании неумолимо сближались, шаг за шагом, словно это было не прогулкой по парку, а медленно сходящимися фигурами на шахматной доске. Миллер нарочно не смотрела на Малека. Куда угодно — на новые перчатки Фелонии из светлого кружева, на аккуратный цилиндр Рафаила, на кроны деревьев, на гуляющих дам с зонтами… но только не на брюнета. — Что будешь делать? — наклонился лжемуж. — Поздороваешься? Она уже открыла рот, чтобы сказать, что виделась с Малеком сегодня, и вовремя осеклась. Вместо этого спросила: — А нужно ли? — Ты же не скотина, — беззлобно отозвался он. — Конечно, поздоровайся. Это элементарная вежливость. — Мне будет неловко. — Им тоже, — философски заметил шатен. Они остановились друг напротив друга. Рафаил и Фелония — под руку, словно сошли с афиши светского вечера. Малек стоял чуть в стороне, на его лице не было ни гнева, ни открытой печали. Одри даже показалось, всего на мгновение, что он слегка улыбнулся. Самым уголком губ. Рафаил заговорил первым, как и подобало. — Бонжур, мадмуазель Миллер, — длинноволосый брюнет открыто улыбнулся. — Месье… — Давид Беккер, — представился тот, делая лёгкий поклон. — Рад знакомству, господин. — Рафаил Эйфель, — ответил молодой человек. — Взаимно. Они обменялись вежливыми улыбками, теми самыми, которые не обязывают ни к чему, кроме приличий. — Прекрасный день, — продолжил музыкант, оглядывая парк. — Париж особенно хорош в такие часы. — С этим трудно спорить, — кивнул шатен. — Я здесь не так давно, но уже начинаю понимать, за что его любят. — О, он умеет влюблять в себя, — легко заметил младший Эйфель. — Иногда…слишком быстро. Одри уловила этот взгляд, брошенный куда-то мимо неё, но промолчала. — Вы гуляете? — спросила она, поддерживая разговор. — Да, — ответил Рафаил. — Фелония настояла. Говорит, что после дороги нужно обязательно «показаться городу». Ру фыркнула едва слышно, уже не держала Рафаила: руки были сложены на груди, взгляд холодный, прямой, направленный на подругу. — Париж любит внимание, — сухо сказала владелица парикмахерской. — И не прощает внезапных исчезновений. Миллер выдержала этот взгляд, но не ответила. Слова сейчас были бы лишними. — А вы, месье Давид, — снова улыбнулся Рафаил, нарочно сглаживая углы. — Давно знакомы с мадмуазель Миллер? — Достаточно… В разговор вмешалась брюнетка: — Достаточно давно, чтобы успеть пожениться и развестись. Мужчина в цилиндре недоуменно покосился на спутницу. — В каком смысле пожениться? И… что? Развестись? — теперь он перевёл взгляд на парочку. Фелония ничего не сказала. Малек тоже. Он всё это время молчал, не вмешивался, не смотрел в глаза, соблюдал негласную дистанцию, установленную накануне. Миллер беседовала с Рафаилом и Давидом, отвечала, улыбалась, соблюдала все правила светского разговора. И при этом отчётливо чувствовала: между ней и Малеком сейчас не просто шаг, а целая пропасть, замаскированная под вежливость. Художник поправил воротник рубашки и, наконец, обратился к Беккеру: — Давид… мы можем поговорить с вами наедине? Миллер сама не заметила, как вцепилась в локоть бывшего мужа, и сделала шаг в его сторону. Шатен даже не задумался, рывком высвободил руку из хватки спутницы. — Разумеется. Они отошли к старому каштану неподалёку. Листья шуршали над головами, прохожие медленно текли по аллеям, и разговор двух мужчин тут же растворился в парковой суете. Шатенка проводила их взглядом, пока фигуры не остановились у ствола. Лишь тогда повернулась к Фелонии. — Как прошла поездка? Ты что-нибудь приобрела на выставке? Ру даже не моргнула, лицо осталось таким же строгим, будто высеченным. — Ты лучше объясни, что происходит, Одри. Рафаил, уловив тон, сделал шаг назад. — Я, пожалуй, поздороваюсь… с другом, — тут же отошёл всего на несколько метров, сел на лавку, закинул ногу на ногу и снял цилиндр. Некоторое время вертел его в руках, затем аккуратно положил рядом. Он не вмешивался, но и не уходил далеко. Фелония шагнула ближе к подруге. — Ты рушишь мосты. Зачем? — Я ничего не рушу, — ответила агент. — Я просто… ухожу. — Даже если ты уедешь, — Фел вскинула подбородок. — Это не конец света. Люди уезжают. Люди возвращаются. Можно поддерживать связь. Дружить. — Мне такое не подходит, — покачала головой Миллер. — Почему? Что в этом такого невозможного? Шатенка замялась, отвела взгляд на гравий под ногами, на тени от деревьев, на всё, кроме подруги. — Потому что это будет неправда. Полумера. Видимость. Я так не умею. — Не умеешь или не хочешь? — прищурилась собеседница. — И то, и другое. Между ними повисла пауза, наполненная недосказанным. Заиграла уличная шарманка неподалёку, но веселее им от этого не стало. — Тогда скажи мне вот что, — брюнетка скрестила руки. — Какого лешего ты возишься с Давидом? Ты же сама говорила, что он тебя не интересует. — Не интересует. Ничего не изменилось. — Тогда почему вы мило гуляете под ручку? — в голосе появилась едкая нотка. — А что, нельзя? Фелония резко повернула голову в сторону мужчин: Малек и Давид стояли у дерева, разговаривали тихо и культурно. Ни напряжения, ни враждебности, со стороны это выглядело почти… по-дружески. Шатен вскинул руку и положил собеседнику на плечо. — Забавно, — произнесла Ру, возвращая взгляд к ней. — Ты избегаешь одного и держишься за другого. И хочешь, чтобы я поверила, что это ничего не значит? — Это значит ровно то, что я выбираю удобный для себя путь. И да, возможно, он тебе не нравится. Но… — Мне не нравится, что ты врёшь, — отрезала парижанка. — Даже если не мне — то себе. Я знаю тебя не так давно, но вижу, когда ты брешешь. И делаешь больно другим. Зачем? Агент посмотрела на неё прямо. — А мне не нравится жить так, будто я кому-то должна объяснения за каждый шаг. Ветер подхватил подол обеих мадемуазелей. Одри сжала челюсть, чтобы не сорваться. Ей хотелось одновременно накричать на подругу, и обнять, все объяснить. Но к её несчастью, парижане не хотели сдаваться просто так. Другие бы обиделись и забыли про обидчицу. Но не эти. — Ты стала мне ближе, чем кто-либо. И ты уходишь, даже не обернувшись. — Я оборачиваюсь. Просто не возвращаюсь. Они стояли друг напротив друга — две женщины, связанные прошлым и разъединённые настоящим. И где-то между ними, незримым, но ощутимым, догорали те самые мосты, которые не рушатся сразу, а горят медленно, до последней доски. Одри чувствовала, как внутри всё сжалось, не резко, а медленно, якобы кто-то осторожно стягивал узел, оставляя всё меньше воздуха. Хорошо, что сегодня она не надела корсет. В другой день он придал бы осанку, уверенность, чувство защищённости. Но сейчас… сейчас она бы просто задохнулась. Не телом… а головой, мыслями, тем, что копилось и не находило выхода. За этой выверенной строгостью чувствовалась трещина в груди владелицы салона. Обида. Растерянность. Злость, которой не находилось правильного адресата. — Тогда скажи мне, — вновь заговорила Ру, уже без прежней резкости, но с упрямством. — Зачем ты вообще помогала мне? Изображала подругу? Слова ударили больнее, чем пощёчина. — Микаэль настоял, — вырвалось у зеленоглазой слишком быстро. — Он вечно… Она осеклась. Собеседница тут же уловила. — Он вечно что? — Ничего. Забудь. Но та не стала настаивать, лишь вздохнула и неожиданно сменила тон. — Я приехала рано утром, получила срочное письмо. Подумала… наверное, что-то случилось. Ты ведь не писала мне до этого. Прочитав содержимое… я обомлела… Агент сжала пальцы, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. — А потом, — продолжала Ру. — Спустя какое-то время, в спешке, на пороге появился Малек. Расспрашивал о Давиде. Говорил про ночь… про оранжерею. Про людей, которым стало плохо. Он выглядел… испуганным… и злым. И я не понимала, что происходит. Я до сих пор не понимаю. Фелония говорила долго. Слишком долго для обычной светской беседы, именно так говорят, когда больше нет сил держать всё при себе. Миллер слушала молча. Не перебивала. Лишь иногда кивала, делая вид что слушает. Ком подступил к горлу внезапно. Она почесала кончик носа, сильно прикусила щёку изнутри — старый приём, чтобы не дать чувствам выйти наружу. Солёный привкус крови помогал сосредоточиться. Когда парижанка наконец замолчала, между ними повисла усталая тишина. К ним возвращались Давид и Малек. Рафаил, заметив движение, тоже поднялся с лавки, отряхнул брюки и улыбнулся. — Одри, — сказал он, когда пятёрка была в сборе. — Мы пришли сюда, чтобы сделать фотографию. Составь нам компанию, прошу. Фелония и Малек переглянулись почти одновременно: вдвоем, с одинаковым удивлением. Музыкант взял Фелонию за руки и просто посмотрел на неё, ничего не объясняя. В этом взгляде было столько тихой просьбы, что она закатила глаза. — Если Одри хочет, пусть идёт. — Я… — Миллер тут же качнула головой. — Не стоит. — Это совсем рядом, — тут же подхватил Рафаил, вскинув руку в сторону. — Вон там, в конце забора. Пять минут, не больше. Агент невольно взглянула на Малека: он в этот момент смотрел в сторону, провожал взглядом проходящую мимо пару, давая понять, что не вмешивается. Это отчего-то стало решающим. — Хорошо, — сказала она. — Если это не займёт много времени. — Иди, — кивнул Давид. — Я тут подожду. Так всё и произошло. Они молча пошли туда, где уже ждал фотограф с громоздким аппаратом. Солнце ложилось ровно, как и должно было. Компания заняла свои места. Пауза растянулась ровно настолько, насколько было предначертано. Щёлкнул затвор. И в этот миг, сама того не понимая, Одри оказалась внутри кадра, который уже существовал: именно эту фотографию Сомнус передаст ей в 2197. Всё шло своим чередом. Все события свершались так, как и было задумано историей.

***

Следующие несколько дней слились для неё в один длинный, вязкий отрезок времени — Париж замедлил шаг, но не остановился ни на мгновение. Агент собирала слухи, делала это осторожно, незаметно: в лавках, у булочников, в очередях за углём, у ворот театров, где актёры курили, прислонившись к каменным стенам. Иногда ей казалось, что сам воздух Франции шепчет, достаточно лишь замереть и прислушаться. Однажды днём, проходя по узкой улочке неподалёку от Сены, заметила знакомую фигуру — стройную, через чур ровную, с футляром от скрипки подмышкой. Сердце болезненно дёрнулось. Это был Рафаил. Шатенка резко свернула к стене, прижалась к холодному камню, затаив дыхание, шаги звучали близко. Она видела край его сюртука, тень от цилиндра, слышала, как он насвистывает едва различимую мелодию. Ту самую, что он иногда играл вечерами, когда был счастлив. Брюнет прошёл мимо. Девушка позволила себе вдохнуть только тогда, когда звук шагов растворился в шуме улицы. Давид тоже времени не терял. Оказался неожиданно полезным именно здесь, в мире сплетен, улыбок и невинных расспросов. Его принимали охотно: с открытыми эмоциями, тот умел располагать к себе даже самых настороженных собеседников. Именно он выяснил правду об отце Эммы. — Никакого отношения, — сказал он вчерашним вечером, снимая перчатки и бросая их на стол. — Ни к оранжерее, ни к Мору, ни к его алхимическим забавам. Человек скучный, богобоязненный и крайне напуганный всем этим шумом. Миллер кивнула, размешивая ложечкой сахар в чашке с кофе. Газовая лампа над столом потрескивала, отбрасывая мягкий свет. — Значит, ещё один ложный след. — Зато минус один подозреваемый, — пожал плечами мужчина. — В нашем деле это уже победа.

***

В редкие часы, когда не приходилось бродить по городу или обсуждать очередную гипотезу, они устраивали горячие, азартные дебаты. Иногда на кухне, иногда прямо в гостиной, среди запахов лекарственных трав и сухих цветов, которые Микаэль развешивал повсюду. Миллер заметила странную вещь: за все эти дни они с Давидом ни разу не поссорились. Между ними установилось нечто похожее на идиллию — спокойную, подозрительно правильную. Он приносил новости, она — догадки. Они пили чай, обменивались взглядами, иногда смеялись. Без упрёков. Без старых обид. Девушка не привыкла верить в подобное спокойствие. Слишком уж оно было хрупким, словно тонкое стекло, готовое треснуть от малейшего неверного движения. Микаэль почти не бывал дома. Аптека и больные люди требовали его присутствия с утра до позднего вечера. Люди шли непрерывным потоком — за настойками, мазями, порошками, за последней надеждой облегчить боль. Однажды блондин всё же вернулся раньше обычного, усталый, с тенью раздражения на лице. Задержался в прихожей, снимая пиджак, и усмехнулся. — Мне пришлось поговорить с соседом, — сказал он, проходя в гостиную. Одри подняла на него взгляд. — С тем самым, — продолжил Гроссо. — Которого ты выловила тогда в арке. — И? — спросила она. Микаэль налил себе воды, сделал глоток и только потом ответил: — Он действительно покупал настойку у Мора. По весьма… деликатной причине. Давид приподнял бровь, понимая о чем речь. — Туго у него с мужской силой, — спокойно добавил начальник. — По его же признанию, в Париже сейчас на слуху эти масла и эликсиры. Он надеялся порадовать супругу. Одри отвела взгляд, скрывая невольную улыбку. — Что же добавляет туда Филлип, что все с ума сходят? Что за экстракты? — Я взял у него флакончик. Пришлось пожертвовать репутацией здравого человека. Попробуем с Давидом снова разобраться в составе, — блондин подошёл к окну. — Мор всё чаще всплывает в разговорах. Слишком часто для простого торговца настойками и парфюмом.

***

Вечерами Одри иногда выходила на балкон. Париж вдали мерцал огнями, дышал, жил своей жизнью. Конные экипажи проезжали по мостовой, оставляя за собой запах навоза. Она думала о Малеке. И о том, что каждый прожитый здесь день делает возвращение всё менее возможным. Сегодня надела его кольцо, пришла к простому и, по-своему, утешительному выводу: если она больше не может встречаться с ним, если не может поговорить, если не имеет права даже случайно оказаться рядом — значит, будет смотреть издалека! Шпионить со стороны. Этого ей никто не запрещал. Поджав ноги на табурете, наблюдала, как на улице зажигают газовые фонари. Фонарь за фонарём. В этом городе всё делалось неторопливо, с чувством собственного достоинства, даже наступление вечера. Она позволила себе едва заметную усмешку, в конце концов, наблюдение — её профессия. Мысль о завтрашнем дне оформилась быстро и чётко, почти как план операции. Утром — швея. Шатенка вспомнила, как несколько дней назад, ещё до окончательного разрыва связей с друзьями, зашла в небольшую мастерскую на втором этаже старого дома. Там пахло утюгом, накрахмаленной тканью и женскими духами. Хозяйка — мадам Вивьен, с узкими губами, долго смотрела на принесённое Одри кружево, будто решала, прилично ли это для честной дамы. Заказ был… необычный для того времени. Агент настояла на нескольких парах белья — лёгкого, кружевного, невесомого. Местные панталоны вызывали у неё откровенное раздражение: тяжёлые, бесформенные ткани мешали при ходьбе. — Вы уверены, мадмуазель? — спросила тогда швея. — Это… весьма смело. Я никогда ничего подобного не изготовляла. А второй ваш заказ… я не уверена, что вам позволено это носить. Брюки для дамы? Что о вас подумают господа и дамы? Возможно, в ваших краях это допустимо, но в Париже — нет. Ещё никто не носил такого… — Я уверена. Оплата вперёд, если не будете задавать вопросы. Мадам промолчала, но деньги приняла. Одри усмехнулась, вспомнив этот разговор. «Утром узнаю, как продвигается мой заказ», — решила она. А в обед… В обед будет искать Малека. Это казалось почти смешным, насколько легко было предсказать его маршруты. Он не любил сюрпризов и редко изменял привычкам. Париж для него был картой, по которой он ходил с закрытыми глазами. Девушка перебирала варианты, словно пункты в записной книжке: Бордель — там, где работала его подруга. Он наведывался туда не столько из-за женщин, сколько из-за разговоров. Если нет — тогда бар. Тот самый, с тяжёлой дубовой стойкой, где Малек любил спорить с другими художниками и смеяться громче всех. Потом — булочная. Брюнет всегда говорил, что свежий хлеб — лучшее лекарство от дурного настроения. И галерея. Самый очевидный вариант. Вариантов было полно. Она поднялась, прошлась по комнате. Пол скрипнул под ногами: старый дом не любил резких движений. Шатенка накинула на плечи лёгкий жакет, подбирая образ на завтра, и на мгновение задержалась у зеркала. Отражение смотрело на неё равнодушно, только глаза выдавали напряжение. — Это всего лишь наблюдение, — негромко буркнула себе. — Ничего личного. Он же мне не интересен, верно? Но сердце, как назло, не спешило верить этим словам.