Глава 29. Исповедь

─────⋆⋅ ༶ ⋆˙⟡♡⟡˙⋆ ༶⋅⋆─────

Малек начал отходить назад, пяткой задел край картины, та качнулась и с глухим шлепком упала на пол, рама жалобно хрустнула, но не треснула. Стакан удержал: пальцы сжались на нём так крепко, что побелели костяшки. — Кто ты такая?.. Он пятился, не сводя с неё глаз, хоть и в ночи сложно было разглядеть черты. Опасался, что она ринется вперёд. Дошёл спиной до кровати, осторожно поставил стакан на тумбу. Цветок в воде мягко засветился, серебряные прожилки в лепестках пульсировали, будто дышали. Одри шагнула к нему. — Не подходи, — резко сказал он. Девушка остановилась и подняв руки, сделала показной шаг назад. Закрыла глаза на секунду, чтобы набраться храбрости, и всё внутри сжалось. Раньше сотни раз прокручивала этот момент. Как скажет, какими словами. Он поймёт, примет. Посмеётся, может быть, назовёт сумасшедшей — но примет. Сейчас же его лицо было перекошено не гневом, а чем-то хуже. Агент открыла глаза и тихо спросила: — Ты… боишься меня? Гость сглотнул, взгляд метнулся к двери, к упавшей картине. — Ты тайно собираешь сведения о моей семье? Досье? Имена? Связи? — Малееек… — простонала она, делая шаг вперёд и тут же останавливаясь. — Послушай меня, пожалуйста… — Кто тебе платит? — перебил он. — На кого ты работаешь? Ты лондонская шпионка? Она заговорила так, как её учили. Мягко. Медленно. С теми интонациями, что должны были разрядить обстановку. — Я не представляю для тебя угрозы. Ты в безопасности. Я не причиню тебе вреда. Мне важно, чтобы ты доверял мне… — Твои слова ничего не значат для меня, — резко оборвал. — Отвечай на поставленные вопросы! Художник оказался рядом слишком быстро. Миллер даже не успела отступить, его руки легли ей на плечи — не как прикосновение, а как захват. Пальцы больно впились в кожу. Она шумно вдохнула, лицо залило пунцовым цветом от осознания. Вот он! Момент. Тот самый. Нервно заправила прядь волос за ухо. Воздуха стало мало: грудь будто сдавили железным обручем. Колени предательски дрогнули. Мужчина был пугающе близко. Красивый. Опасный. — Эти твои… боевые способности, — говорил он, не отпуская её. — Странное поведение. Ты намеренно связалась со мной, чтобы подобраться к моей семье? Что ты копаешь на нас? — Нет, — она даже не попыталась вырваться. — Нет, Малек. Он запрокинул голову, втянул воздух ноздрями, не веря в происходящее. — Господи… какой же я придурок. Кретин! Повёлся на твою привлекательность, а ты… Её прорвало. — Ты мне нравишься, Малек. Я тебе клянусь, я ничего не замышляю против твоей семьи. И против тебя — тем более. Я бы не посмела. Он смотрел так, и каждое слово проходило сквозь него, не находя опоры. Пальцы сжались сильнее. — На кого ты работаешь? Этот Давид… он тоже с тобой? Или он и не муж вовсе? Напарник? А Микаэль? Только не говори, что он тебе не… дядька. Она поморщила нос. — Мне больно. Отпусти. — Отпусти её! Давид стоял на пороге, растрёпанный, босой. Свеча в его руке дрожала, отбрасывая неровные тени на стены. Малек резко обернулся, руки разжались, девушка качнулась, но устояла. Агент подошёл к ним, громко шлёпая босыми ступнями по холодному полу, встал между незваным гостем и бывшей женой, заслоняя её широкой спиной. Одри перехватила у него подсвечник со свечой, поставила на пол рядом с ними, как знак перемирия, как последнюю попытку удержать ночь от окончательного безумия. — Ты что здесь забыл? — резко бросил Давид, обращаясь к Малеку на «ты», с той грубоватой бесцеремонностью, которая всегда проступала в нём в минуты ярости. И, не оборачиваясь к Миллер, добавил уже тише, но с нажимом: — А с тобой, Одри, я потом поговорю. Эйфель дёрнулся, в нём вспыхнула та самая эйфелева сталь — упрямая, несгибаемая. Хотел схватить за шиворот недруга, но на Давиде не было ни сюртука, ни жилета, только обнажённый торс. Тогда обеими руками толкнул кого в грудь. — Кто вы, чёрт побери, такие?! — выкрикнул он. — И не смейте мне «тыкать». Мы с вами не пили на брудершафт. Беккер от толчка отлетел назад и врезался в Одри. Она остановила его, придерживая сзади за талию, удержала на ногах. В следующий миг он рванулся вперёд и уже сам налетел на гостя, вцепился ему в шиворот рубашки. — Проваливайте отсюда, господин Эйфель. Иначе… — Давид! — шатенка вышла из-за его спины, вцепилась ему в руки. — Отпусти его! Он в шоке, оставь его! Малек… Малек! С усилием, почти рывком, ей удалось разжать пальцы напарника. Брюнет не сопротивлялся, стоял неподвижно, как если бы и впрямь стал одной из тех башен, что вырастают из земли. Он повёл глазами в её сторону, только глазами, не поворачивая головы. — Не разговаривай больше со мной. Миллер отодвигала Беккера, пока между мужчинами не стало достаточно пространства. Встала на носочки, обхватила ладонями лицо художника: лёгкая щетина колола кожу, но ей было всё равно. Другой возможности признаться не будет. — Я агент, — заговорила, словно сорвав кожу. — Я не актриса, не авантюристка, не охотница за фамилиями. Я агент. Из другого времени. Из будущего, Малек. Позади них Давид цокнул языком, поднял с пола подсвечник, плюхнулся на диван, закинул ногу на ногу и уставился на пламя. Огонёк отражался в его глазах. Он уже прикидывал, как утром расскажет об этом Микаэлю, и что именно блондин сделает с Одри за такую исповедь. Она говорила дальше, быстро тараторила, не давая себе остановиться. — Существует газ. Послание из будущего, то есть формулу, нашёл Филипп Мор. Газ действует на разум, стирает границы, вытаскивает самое тёмное, заставляет людей убивать друг друга. Мор безумен. И он не остановится. Я здесь, чтобы это предотвратить, чтобы не погиб Париж. Чтобы не погибла Франция. Сглотнула. — И… возможно, — её голос дрогнул. — Возможно, твой отец замешан в этом. Я не знаю, осознанно или нет. Те растения, что вы выращиваете в оранжерее, они… Девушка отпустила его лицо. Руки опустились, щетина больше не колола — словно и этого прикосновения никогда не было. Эйфель молчал, даже не пытался осмыслить услышанное. Лишь наклонился к её уху — так близко, что она на миг подумала, будто он поцелует. — Вы все тут больные! По вам психушка плачет! Резко отстранился, выпрямился. — И ты умерла для меня! — Малек, ты не понимаешь… — шагнула к нему. — Оставь его, — шепнул Беккер с дивана. — Как ты там сказала? Он в шоке. Пусть отойдёт. — Если кто-то из вас появится в моём доме… — брюнет запнулся, не решаясь перейти грань. — Я… — он махнул рукой, не договорив. Развернулся на пятках и направился к балкону. Одри перехватила его за локоть, тот выдернул руку, не оборачиваясь. Она обогнала его и встала в проходе. — Ты мне дорог! Не уходи. Ты на взводе. Остановись! — Не верю ни единому твоему слову. Ты сделала из меня дурака, Одри, — зло засмеялся. — Когда я произношу твоё имя, меня от злости трясёт, мадмуазель Миллер. Отойди с дороги! Попытался сдвинуть её с места, но та не поддалась. Понимая, что обойти не получится, Малек прекратил попытки пробраться к балкону. Его плечи опустились, не как у побеждённого, а как будто внезапно кончились силы. — Прости меня, — сказала Миллер одними губами. — Мне так жаль… — Не пытайся возобновить дружбу с Фелонией! И к брату моему не приближайся… Он не договорил. В комнату бегом влетели Луиза и Микаэль. Воздух мгновенно стал тесным, перенасыщенным взглядами и недосказанностями. — Это вор?! — ахнула Луиза, прижимая ладонь к груди. — Дева Мария! Нас грабят?! Давид, вы чего сидите? Давид что-то буркнул с дивана, но Одри не расслышала слов — её внимание было приковано к Микаэлю. Огорчённый, холодный тон его голоса заставил кожу покрыться мурашками. — Господин Эйфель… Блондин узнал гостя сразу. — Прошу вас, покиньте мой дом. Вы пришли посреди ночи, чтобы что? Выяснять отношения следует днём и за пределами этой комнаты. Малек не повернулся. — С радостью покину ваш дом, месье Гроссо, — хоть Одри и держала Малека за руки, тот не отвечал ей. — Прошу прощения, что проник без вашего согласия. Каюсь. В входную дверь настойчиво постучали. С той стороны послышались два мужских голоса. — Полиция Франции. Прошу открыть. Все пятеро обернулись на голоса, словно по команде. Блондин, подсвечивая путь лампой, поспешил в прихожую. Дверь отворилась, и в дом вошли двое мужчин в форме — тёмные-синие мундиры, фуражки, кожаные ремни. Позади них немой свидетель Мария. — Поступила жалоба, — сказал старший. — Сообщили, что в вашу квартиру пытался проникнуть мужчина воровской натуры. Луиза вышла из комнаты в гостиную и сильнее запахнула платок, который сама связала. Служанка выглядела так, якобы сейчас вступит в спор с самим дьяволом. — Есть ли у вас человек по следующему описанию, — продолжил высокий мужчина в форме. — Сюртук чёрного цвета, белая рубашка, без головного убора. Брюнет. Микаэль и Луиза растерянно переглянулись, не зная как им поступить. Из-за спин полисменов показалась старушка. Та самая, с крючковатым носом и злым прищуром. — Тот блудник! — заскрипела она, обнажая желтоватые зубы. — Ко мне в окно лез! Бесстыдник! — Мария, доброй ночи, — поспешно сказала Луиза, подходя ближе. — Вы снова за своё? Вам, как всегда, почудилось. — Почудилось?! — взвилась старуха. — Он мне лепнину испачкал! Кто реставрацию делать будет? Ты? — Вам часто кажется то, чего нет. Вы же знаете… Стоя у балкона, Одри тихо сказала Малеку: — Сейчас они закончат, и ты сможешь уйти, если хочешь. — Нет необходимости ждать. Я уйду сейчас. Он повысил голос: — Вы, должно быть, меня ищете, господа! Брюнет вышел в гостиную, агент юркнула за ним. Давид остался сидеть на диване, не вмешиваясь. — Вот он! — Мария ткнула в него пальцем. — Хватайте его! Волочите в тюрьму! — Мы сами разберёмся, мадам, — холодно отрезал полисмен. — Вы свободны. Малека расспрашивали недолго. Спокойно. Без крика. — Да, — подтвердил он. — Я пытался попасть на соседний балкон. Затем — сюда. Поступил опрометчиво. Он держался прямо, говорил чётко, признавался в ночном проникновении. — Придётся пройти с нами, — сказал старший. Миллер сделала шаг вперёд, но Микаэль едва заметно покачал головой. Малека увели. Дверь за ними закрылась. Начальник обернулся к девушке. — Я сейчас всё объясню! — виновато глядела провинившаяся. — В ближайшие дни, я подготовлю всё к твоей отправке обратно! Ты отстранена от дела, Одри Миллер!

***

В швейной мастерской играл граммофон, пластинка медленно вращалась, и музыка, чуть с задержкой, с придыханием, наполняла пространство, стараясь сгладить острые углы последних дней. Одри стояла неподвижно и смотрела, как кружится чёрный диск, как блеск скользит по его поверхности. Это вращение странным образом успокаивало: всё крутится — значит, мир ещё не остановился. Она наконец забрала брюки, портниха, с игольником на запястье, смерила её подозрительным взглядом. — Примерить желаете, мадмуазель? — спросила с выражением, заранее зная ответ. — Да. Если позволите. В тесной примерочной пахло мелом и крахмалом. Брюки сели именно так, как она и просила: тёмно-коричневые, не облегающие, но аккуратно зауженные к низу, с тонкими вставками по бокам. Пояс лёг на талию, зная своё место. Миллер выпрямилась и посмотрела на себя в мутное зеркало. Впервые за долгое время узнала себя. На улицу вышла уже в новом образе. Рубашку без зазрения совести стащила у Давида — та была ей велика, рукава приходилось подворачивать, зато в ней можно было дышать. Ткань мягко касалась кожи, и это ощущение свободы было важнее всяких приличий. Туфли на небольшом каблуке, увы, оставались женскими. Ничего подходящего на ровной подошве так и не нашла. После случившегося она сбежала. Просто собрала всё необходимое и вышла, пошла не оглядываясь. Дом Микаэля был для неё теперь полон призраков. С трудом, но ей удалось отыскать Кассиэля. К счастью, в тот день он работал в лавке. Попросила помощь, приюта. Мужчина тогда глядел на неё долго, с прищуром, взвешивал не слова, а саму её. Согласился помочь. Она искренне поблагодарила. Хотя был ещё один верный, но опасный способ не возвращаться, — агент отодвинула эту мысль подальше. На крайний случай. Одри шла медленно, нарочно не ускоряя шаг. Аллеи тянулись перед ней ровными линиями, обсаженные каштанами, чьи листья уже озеленили полностью. Взгляды цеплялись за неё, скользили следом, возвращались снова. Девушка… в брюках? Для парижан это было вызовом и дерзостью. Дамы перешёптывались, прижимая к себе корзины, лавочники вытягивали шеи, а господа с тростями позволяли себе долгие взгляды. «Ну и пусть», — подумала шатенка с упрямым удовлетворением. Всё и без того пошло наперекосяк. Судьба сдвинулась с привычных рельс, мир треснул, как старая эмаль. Почему же она теперь не может позволить себе делать то, что считает нужным? Заметила, как две юные мадмуазели, проходя мимо, синхронно обернулись. Их глаза загорелись не осуждением, а интересом. Тайным восторгом. Одна из них что-то шепнула другой, та хихикнула в ладонь. Когда-нибудь, подумала агент, они тоже сбросят юбки. И это перестанет быть дерзостью. Мысль о Кассиэле вернула её к делу. Он приютил, не задавая лишних вопросов, дал крышу и редкое для этого времени уважение к её границам. Хотелось отблагодарить. Она свернула к рынку. Торговцы зазывали покупателей, перебивая друг друга. Под ногами хлюпала вода: только что обмывали прилавки с мясом. Девушка купила курицу у мясника с красным носом, который долго рассказывал о том, как она была откормлена. Взяла морковь, лук, пучок тимьяна. У пожилой женщины с корзинами — картофель. На углу — бутылку простого вина и буханку ещё тёплого багета. Сыр — плотный, пахнущий молоком и подвалом выбрала наугад, сделала вид, что разбирается. Деньги на это всё достала из нагрудного кармана рубашки. — Спасибо Давид, что оставил их здесь, — пробурчала себе под нос. С корзиной в руках она чувствовала себя… обычной.

***

Кивнула, принимая просьбу Кассиэля. Коротко оглянулась по сторонам: обогнула взглядом стулья, мысленно убирая их с траектории, и шагнула ближе. — Смотри внимательно, — предупредила. Касс едва успел усмехнуться, Одри развернула корпус, перенесла вес на опорную ногу и резко, без замаха, пнула его по голени, чуть ниже колена. Боль вспыхнула мгновенно и предательски. Удар был коротким, точным, не театральным, а настоящим. Мужчина потерял равновесие и с глухим звуком рухнул на спину. — Чёрт… — вырвалось у него, а затем он расхохотался, громко, не веря происходящему. — Меня только что свалила какая-то девчонка! Он так и остался лежать, закинул руку под голову, словно всё это было частью заранее продуманного плана. Продолжил: — Напомни никогда с тобой не спорить, — пробормотал, всё ещё смеясь. — Опасная ты. Агент подошла ближе, не ожидая подвоха. И зря. Он отвлек её разговором: — Скажи, ты всегда так решительно… Резко дёрнул ногами, зацепил её за лодыжки, сцепил их между своих и потянул на себя. — Эй! Шатенка потеряла равновесие и рухнула вперёд, успев выставить руки. Замерла на секунду, и тоже рассмеялась. — Ах ты… Где научился? — Служба, — Кассиэль глядел в потолок. — Морская пехота. Они лежали рядом, уставившись на трещины в штукатурке. — Французская? — спросила она. — Колониальная, — брюнет повернул голову. — Тёплые страны, плохая еда, хорошие драки. Учишься быстро… либо встаёшь, либо не встаёшь совсем. — Звучит не очень. Он пожал плечами. — Так и есть. Но там я понял, как держаться на ногах. И как падать так, чтобы потом снова подняться. Некоторое время они молчали, дыша в унисон. Потом Касс поднялся первым, отряхнул рубашку и протянул ей руку. — Вставай, победительница. Миллер ухватилась за ладонь, и тот легко поставил её на ноги. Они снова сидели за столом. Ужин был съеден подчистую. Девушка посмотрела в свою тарелку: три косточки от куриного крылышка и несколько одиноких горошин. Положила руки на стол и мельком глянула на кольцо на среднем пальце: подарок Малека. Золото поймало свет яркой лампы и отозвалось. Кассиэль стал серьёзнее. — Ты не передумала? Мне кажется, тебе лучше не высовываться. Если Эйфель сдаст тебя… могут быть проблемы. — Он не сдаст, — ответила сразу. — Ты уверена? По твоим словам, он был озлоблен. А озлобленные мужчины могут натворить бед. Агент чуть помедлила. — Не знаю, уехал он или нет. Но это хороший шанс поговорить с ним, если он ещё на месте. Мужчина наклонился вперёд, не глядя отодвинул тарелку. — Ради чего всё это? Его собеседница не ответила сразу, посмотрела в окно. Квартира была на первом этаже, фундамент низкий, и прохожие шли почти на уровне их взглядов — чужие жизни, чужие шаги. — Я его люблю, — буркнула себе. Потом повернулась к Кассиэлю, глаза округлились от осознания. — Я люблю его. — Любовь — плохая причина, — вздохнул собеседник. — Ты же сам сказал: либо встаёшь, либо не встаёшь совсем. Кассиэль невзначай перевёл тему. — Ты обещала рассказать о газе, — он поднялся, опёрся бедром о стол. Она оглядела небольшую кухню за его спиной: один подвесной шкафчик с перекошенной дверцей, несколько таких же кривых напольных, затёртая столешница с пятнами от ножа и вина. Холодильника, разумеется, не было — такая роскошь была доступна лишь гостиницам и очень богатым домам. Кассиэль жил скромно, аскетично. — Сначала ты, — заявила она. — О Филиппе Море и его парфюмах! Выпрямляясь, он отдёрнул пальцы от стола. — Я уже говорил… у него есть тайное помещение. И… — Ты говорил намёками, — перебила девушка. — А теперь по-нормальному. Подробно. С чувством, с толком. За эти дни они много разговаривали. Спорили. Проверяли друг друга. Выяснилось странное: Мор не имел прямого отношения ни к формулам, ни к самому газу. Тогда кто? Сейчас этот вопрос снова стучал в висках. Шатенка вертела кольцо на пальце: снова и снова. Металл уже нагрелся от кожи. Напарник устало потёр переносицу, подошёл к окну, задвинул тяжёлые шторы, отрезая их от бледного света уличных фонарей. — Я поделюсь, но это… не самая лёгкая информация. Может, ещё выпьешь? Кивнул на почти пустую бутылку вина. — Ты меня споить хочешь? — подняла бровь, усмехнулась. — У меня отличная подготовка. — Верю, — хмыкнул он. — Но тут дело не в алкоголе. Надеюсь… у тебя крепкий желудок… Брюнет сел напротив неё, положил ладони на стол: открыто, без угрозы. — Тогда я лучше покажу. Собирайся.