Глава 30. Формула страха

─────⋆⋅ ༶ ⋆˙⟡♡⟡˙⋆ ༶⋅⋆─────

Дорога заняла около получаса. Район, где обитал Кассиэль, существовал в полутени даже днём, а ночью и вовсе становился отдельным миром. Уличных фонарей почти не было, лишь кое-где торчали одинокие столбы, дающие тусклый, дрожащий свет, больше похожий на насмешку. Тени здесь жили своей жизнью, вытягивались, шевелились, цеплялись за ноги. Одри несколько раз ловила себя на ощущении, что за ними следят. Резко оборачивалась, и каждый раз находила объяснение. То кот, сосредоточенно точащий когти о лавку, то пьяный алкоголик, вываливающийся из кабака, цеплялся за дверной косяк, ругаясь на весь квартал. — Показалось, — шептала она себе, но внутреннее напряжение не отпускало. Когда они вышли на более ухоженную улицу, разница ударила в глаза. Здесь дома были выше, фасады — чище, окна — с занавесками, а фонари стояли ровнее, будто солдаты на посту. — Какая у тебя фамилия? — спросила Одри, не сбавляя шага. — Риши, — мужчина не повернул головы. Она кивнула, запоминая: имя легло в сознании. Риши огляделся по сторонам и коротко кивнул, указывая куда-то в темноту между домами. — Сюда. Проход оказался узким. Напарники шли боком между двух зданий. Агент старалась не касаться спиной холодной каменной стены. Брюнет же упирался ладонями в стены и двигался уверенно, потому что делал это сотню раз. В конце их ждали железные двери, ведущие в подвальное помещение. Касс открыл их бесшумно, словно металл сам поддался его руке. — Там сейчас никого? — она наклонилась, прищурив глаза. Тот хмыкнул. — Темно же. Значит, никого. Он ступил первым и протянул ей руку. Миллер машинально приняла её, вспомнила, как недавно Давид отправил её первой в похожий подвал. Сейчас — контраст был слишком явным. «Касс галантнее», — мелькнуло в голове. Ступеней оказалось много. Они спускались, держась за стены, шаг за шагом, всё глубже под землю. Воздух становился прохладнее, пахло сыростью и чем-то приятным. Мускат или какая-то пряность. — Подожди здесь, — сказал Риши. Он ушёл вперёд, двигаясь увереннее, чем позволяла темнота. Гостья слышала его шаги, но различить силуэт было сложно. Цокольный этаж был лишён окон — абсолютная темень, густая, как ткань. И вдруг — щёлк. Вспыхнул свет. Агент зажмурилась, прикрыв лицо рукой, и оттолкнулась от стены, чувствуя, как глаза болезненно привыкают к яркости. — У вас тут… лакшери, — она часто заморгала. Для многих электричество было роскошью. Для большинства — недосягаемой. Помощник учёного вернулся к ней, приподняв бровь. — Лакшери? — переспросил. — Это что-то лондонское? Она ухмыльнулась. — Да. Это… лондонское. Вдвоём оказались в небольшом коридоре, неожиданно… домашнем. Тумба у стены, полка для обуви, вешалка на ножках, аккуратно заставленная верхней одеждой и двумя зонтами. Всё было простым, но ухоженным, словно хозяин старался сохранить здесь порядок наперекор всему внешнему миру. — Уютно тут, — заметила девушка. — Идём, — ответил Кассиэль. — Только не торопись терять сознание. Он бросил на неё взгляд через плечо: — Готова? Дверей было всего несколько. Они тянулись вдоль коридора без табличек, каждая из них берегла свою тайну и не спешила делиться ею с посторонними. Перед одной из них брюнет остановился и резко развернулся к спутнице. — Ты мне доверяешь? Она машинально потёрла нос. Даже здесь, в коридоре, запахи смешивались в странный, плотный коктейль: сладкие, терпкие, маслянистые, с резкой спиртовой нотой. Они витали в воздухе, цеплялись за горло, проникали под кожу. Шатенка нахмурилась. — Странно… И никто из жильцов не унюхал всё это благовоние? Кассиэль усмехнулся уголком рта. — Люди привыкают к запахам быстрее, чем думают. Особенно если запах обещает удовольствие. Она скептически посмотрела на него. — Так что ты задумал? — Ничего. Просто хочу, чтобы, когда мы войдём, ты описала всё, что почувствуешь. Только обонянием. Не глазами. — Ты меня проверяешь? — прищурилась. — Я хочу тебя услышать, — поправил он. Миллер помолчала секунду, затем коротко кивнула. — Ладно. Но если это какая-то глупая затея… — Ты уйдёшь, — закончил за неё. — Договорились? — Договорились. Кассиэль вернулся к вешалке, снял шарф и подошёл ближе. Его движения были аккуратными заботливыми. Он намотал ткань ей на глаза, завязав узел на затылке. — Не подглядывай, — усмехнулся он. — Я умею работать вслепую. Он открыл дверь и, придерживая девушку за лопатки, мягко направил внутрь. Та шагнула и тут же задела плечом какие-то ткани, свисающие у входа. Лёгкие, полупрозрачные, они скользнули по коже, как паутина. И в тот же миг запахи ударили в лицо. Шатенка замерла. Смесь была сложной, многослойной. Она неглубоко вдохнула, затем ещё раз, осторожно, боялась спугнуть ощущение. Касс отступил на шаг. — Что ты чувствуешь? Она прикрыла глаза, хотя шарф и так скрывал свет. — Масла… много масел. Цветочные, но не садовые. Дикие. Хотя может и садовые, я профан в этом… Есть что-то смолистое… как у хвои, но мягче. Мускус… Нет, не настоящий. Имитация. Но очень точная. И… — она замолчала, вдохнув глубже. — Что-то сладкое. Не сахар. Тёплая нота. От неё внутри… становится жарко. Брюнет вдохновенно похлопал в ладони. — Браво. Я так и знал, что ты необыкновенная. Одри тут же сорвала шарф. Ткань повисла у неё на шее, а она, прищурившись, осмотрелась. Они находились в комнате. Чистой до стерильности. Стены почти белые, пол — каменный, тщательно вымытый. В центре стоял массивный железный стол, заставленный колбами, склянками, пробирками и флаконами. Стекло ловило свет ламп и отражало его холодными бликами. Многие из этих сосудов агент уже видела в лавке Мора: знакомые формы, те же подписи. По бокам тянулись стеллажи. На них рядами стояли пустые и наполненные флаконы, аккуратно расставленные по партиям. Девушка подошла к ближайшему и взяла один из флаконов. Под ним лежала бумажка. Она прочитала вслух: — Lys daube. Лилия рассвета. Ноты: белые цветы, влажная трава, лёгкий мускус. Она подняла взгляд. — Это что? Кассиэль остановился у железного стола и упёрся в него руками. — Там, где ты стоишь — стандартные ароматы. То, что продаётся. С этого всё и началось. Мор экспериментировал с чистотой запаха, с его стойкостью, с тем, как он цепляется за память. Людям нравится думать, что они выбирают аромат сами. На деле — аромат выбирает их. Так уж устроено. Поставила флакон на место и медленно развернулась. — Ты обещал показать аромат из специальных цветов. Он здесь? Касс кивнул в сторону, чуть дальше. — Четвёртая полка сверху. Целая партия. В деревянных ящичках, с выемкой под каждый флакон. Не отвечая, та шагнула вперёд. Скрылась за стеллажом и приблизилась к тому, что искала, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Взяла флакон и тут же откупорила его. Пробка вышла с тихим, почти интимным звуком — коротким пф, будто стекло выдохнуло. Ей даже не пришлось подносить сосуд к носу: запах был таким ярким и плотным, что мгновенно ударил в нос, заполнил голову, грудь, осел где-то под языком. Резко втянула воздух ноздрями и невольно выпрямилась. — Риши! — крикнула, не видя его за перегородками. — И что в них особенного? Что должно произойти? Ответ донёсся лениво: — Ничего не должно произойти. Миллер нахмурилась, всё ещё сжимая флакон. На этикетке значилось: выжимка цветка полуночника. — Тогда почему цветы выращивают в оранжерее Эйфелей? Гюстав Эйфель продаёт цветы Мору? Он поставщик? — Да, — отозвался Кассиэль. — Причём большими партиями. Она медленно закрыла флакон и поставила его обратно. — Значит, они все… заодно? — У всех соратников договорённости, — подтвердил он. — Этот аромат — знак. Они наносят его на себя и знают: перед ними свой. Шатенка прошлась вдоль полок, взгляд цеплялся за названия, за аккуратные подписи, за одинаковые сосуды. — То есть это как тайный язык? — спросила. — Запах вместо пароля? Шифр? — Именно. Девушка выглянула из-за стеллажа. — И даже Мор носит этот аромат? Риши вышел из тени и коротко кивнул. — Всегда. Мысли выстраивались в цепочку, тяжёлую и неприятную. Она вдохнула ещё раз — запах полуночника всё ещё держался в воздухе, тёплый, вязкий, настойчивый. — А… настойки? Те, что вызывают у людей похоть и… — Здесь, — перебил он. — Здесь? — Их нельзя хранить рядом с обычными ароматами. Особые условия. Они в соседней комнате, там прохладнее. Важно держать температурный баланс. Одри подошла к нему ближе, сунула руки в карманы брюк и слегка запрокинула голову, чтобы заглянуть ему в глаза. — Покажи. И расскажи, как их добывает Филлип. Почему они так влияют на восприятие? Брюнет оттолкнулся от железного стола и молча прошёл к другому концу комнаты. Открыл ящик, порылся в нём, и вскоре в его руке появилась тонкая стеклянная пробирка. Поднял её к свету и слегка встряхнул: жидкость внутри была прозрачной. — Вот, — сказал он, возвращаясь к ней. — Сначала нужно очистить обоняние. Старые ароматы осели на твоей слизистой. Он остановился перед ней, продолжил: — Вдохни глубоко. Несколько раз. Полной грудью. Лучше три, для лучшего эффекта. Касс щёлкнул пальцем по затычке. Воск треснул, мелкие кусочки посыпались на каменный пол. Он откупорил пробирку и почти сразу поднёс её к лицу девушки. — Сейчас. Одри послушно сделала вдох. Потом ещё один. И ещё. Грудь наполнилась воздухом, голова слегка закружилась. Запах был иным. Не цветочным, не сладким. Он не имел формы. Что-то скользнуло по сознанию, будто чья-то ладонь прошлась по внутренней стороне рёбер. Кассиэль мгновенно закрыл колбу и положил её на стол. — Этого достаточно. Шатенка моргнула, делая шаг назад. Сердце билось чуть быстрее, чем должно. Вот оно. Она на пороге открытия! Напарник уже шёл к двери, ведущей из этой комнаты в другую. — Идём! Там ты поймёшь, почему Мор — не просто парфюмер. Её новый соратник открыл дверь и вошёл первым, та шагнула следом, и сразу почувствовала, как воздух изменился. Он был пропитанный влажной прохладой и чем-то кисловато-гнилым. Риши сложил руки за спиной и заговорил ровным, почти церковным голосом, будто зачитывал имена с невидимой страницы. — Гюстав Эйфель, Роджер Ру, Вильгельм Бош… — имена сыпались одно за другим, чужие и знакомые. И он вдруг замолчал. Почувствовал не сразу, обернулся через плечо. — Одри? Та замерла у стены, её буквально вжало в холодный камень. Колени дрожали, пальцы судорожно скребли шершавую поверхность. Перед глазами комната: холодная, лишённая всякого намёка на человечность. Железная кушетка, железные столы, заставленные всем, чем только можно: зажимы, ножи, крючья, винты. А также стеклянная круглая колба для перегрева, сухопарник, термометры, соединительные трубки, стеклянный паропровод, уходящий в потолок, будто вены. Но Миллер не видела всего этого, взгляд был прикован к углу. Там стояла ёмкость, сосуд в человеческий рост — цилиндрическая, массивная, с толстыми стеклянными стенками. Внутри плескалась вязкая, мутно-коричневая жидкость. В ней медленно вращались лепестки разных цветов — белые, тёмно-красные, жёлтые, уже почти разложившиеся. И тело. Женское тело. От стука сердца заболело в груди. Оно било так громко, что казалось, его слышно в комнате. Миллер рвано дышала через рот. — Ты можешь подойти ближе. Её трясло. Не мелкой дрожью… а настоящей, глубинной, такой, что зубы начали стучать. Такого страха она не испытывала никогда. Ни на заданиях, ни под пулями, ни при смерти. Не могла сделать ни шага. Прошла, наверное, минута, но ей, казалось, вечность. Облизала пересохшие губы, сглотнула, горло саднило, словно глотала песок, глаза жгло, но она не отводила взгляда. И тогда она узнала лицо: девушка из больницы. Та самая, которую унесли ночью. — Ч… — звук застрял. Она снова сглотнула. — Что… это… Брюнет подошёл и осторожно взял её под руку. — Я помогу тебе. Идём. Вблизи будет… понятнее. Тело Одри было каменным, неподатливым, но он всё же повёл её вперёд. Шаг за шагом. Жидкость в сосуде едва заметно колыхалась. — Что это… — прошептала одними губами. Потом, почти сорвавшись: — Что это такое?! Касс остановился рядом с цилиндром. Его лицо стало серьёзным. — Это экстракт, — сказал он. — Не цветка. Человека. Агент резко дёрнулась, но мужчина удержал её. Продолжил: — Мор понял, что самые сильные ароматы рождаются не в лепестках. А в теле. В похоти. В желании. Он вымачивает их, неделями, но я предлагал чуть дольше, так аромат насыщеннее получается. Жидкость впитывает всё: гормоны, феромоны, эмоции, — он кивнул на сосуд. — А потом это перегоняется. Очищается. И становится настойкой. Не буду вдаваться в подробности, тебе это не к чему. К её горлу подступила тошнота. — Она… жива? Напарник опустил глаза. — Уже нет. Слова врезались в грудь, как нож в масло. — Они… — шатенка задохнулась. — Они убивают людей… ради запаха? — Ради денег. Запах лишь инструмент. Девушка зажала рот рукой, желудок скрутило, ноги подкосились. Перед глазами всё поплыло, но она заставила себя смотреть. Заставила! В мутной жидкости волосы девушки медленно шевельнулись, будто от течения. Затем Одри медленно повернула голову, смотрела на его профиль — спокойный, сосредоточенный, задумчивый. Касс разглядывал плавающее в жидкости тело так, как разглядывают удачный эксперимент или редкий механизм: без спешки, без эмоций, с холодным вниманием. И в этот момент что-то в гостье сломалось. Грудь сдавило с новой силой, уже не от ужаса… от понимания. Сделала шаг назад, потом ещё один. Ноги не слушались, тело отказывалось принимать реальность. Она попятилась и врезалась в небольшой столик с кривыми ножками. Раздался резкий звон: несколько перегонных аппаратов цокнули друг о друга и полетели на пол. Стекло разлетелось вдребезги. Осколки брызнули в разные стороны, тонкие трубки хрустнули под ногами, жидкость, пахнущая спиртом, растеклась по каменному полу. Помощник Мора поморщился и потёр переносицу. — Ты очень неаккуратна, Одри, — заявил с усталой досадой. — Не нужно крушить лабораторию. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами. — В каком смысле… — голос дрожал. — В каком смысле ты предложил настаивать дольше? — покачала головой. — Ты же… нет… нет… Брюнет шагнул к ней, напуганная инстинктивно прижалась бедром к столу, пальцы нащупали острый осколок стекла. Она вскинула руку, выставив остриё перед собой. — Не вздумай ко мне подходить! Ты обманул меня! Ты всё это время лгал! Он остановился, не изменился в лице, не рассмеялся, не разозлился. Лишь нахмурился. — Я недоговаривал, — посмотрел на осколки у её ног, на дрожащую руку, на бледное лицо. — Ты сама захотела знать правду. И вот она. Твоя правда. Тяжело дышав, снова и снова возвращала взгляд к сосуду. Жидкость внутри едва заметно колыхнулась, и лепестки медленно касались безжизненной кожи. — Ты… — зловеще прошипела. — Ты предложил это? Настойки… Ты участник! — Да, участник, — сделал шаг назад, давая ей пространство. — Мор — гений, но он не один. Такие вещи не делают в одиночку, нужны помощники, люди, которые не отворачиваются. — Вы… — её голос сорвался. — Вы превращаете людей в сырьё. Вы уроды и монстры! Риши медленно выдохнул. — Люди всегда были сырьём, Одри. Для войны. Для политики. Для прогресса. Мы просто… нашли интересную лазейку. Благодаря одной жертве, сотни мужчин и женщин обретут желаемый эффект. Разве это много? Её затошнило. Вдруг вспомнилось, как она выпила настойку, украденную из лавки, а потом… потом на неё накатила та странная, болезненная тяга, и она набросилась на Малека, не узнавая себя, не разбирая границ. Теперь это воспоминание отозвалось тревогой. Неужели тот всплеск чувств, та одержимость — лишь следствие подобных воздействий, тонких, изощрённых? Мысль была неприятной, как холод под кожей. Руки дрожали так сильно, что осколок едва не выскользнул из пальцев. Перед глазами всплывало разное: больница, ночь, крики, Малек. Всё переплеталось, сжималось в одну липкую, отвратительную массу. — Я думала… — сглотнула, но горло отозвалось болью. — Я думала, ты помогаешь мне. — Я и помогаю, — спокойно заявил мужчина. — Мне кажется, тебе слишком сложно во Франции. Да и агент ты так себе. Я положил на тебя глаз, ещё когда ты впервые пришла к нам под ликом журналистки. Ох… и ты сама привязалась ко мне, как банный лист к заднице. Мне повезло. Он кивнул в сторону сосуда. — Из этого Мор делает похоть. Я же намерен воссоздать иное ощущение. По спине пробежал холод. Комната больше не казалась просто лабораторией, она дышала, скрипела, подглядывала. Риши буднично отошёл от неё. Снял сюртук, аккуратно повесил его на спинку стула, словно собирался к ужину, а не к чему-то куда более страшному. Расстегнул пуговицы на рубахе у горла, не глядя на пленницу. Единственное оружие — осколок, дрожал в её пальцах. Одри сжимала его до боли, до онемения. В голове начало мутнеть. «Из-за адреналина», — мелькнула мысль. Сделала шаг к двери. Пол уходил из-под ног, камень будто зашевелился. Мужчина не смотрел на неё. — Больше двигайся, — он стянул рубаху через голову. — А то стойкой оказалась. Я думал, ты уже рухнешь давно. Говорящий обернулся и улыбнулся. Невинно, ласково. Мир поплыл окончательно. Контуры расплывались, предметы теряли форму. В ушах стоял гул, словно кто-то медленно закручивал винт в голове. — Что… — язык не слушался. — Что со… мной?.. Снимая штаны, подпрыгивал на одной ноге, чтобы стянуть штанину: движения были нелепо бытовыми. — Мор старомоден. Консерватор, я бы сказал. Зациклился на похоти. А ведь воздействий куда больше, — он педантично сложил одежду. — Страх, Одри. Чистый. Управляемый. И для этого… — он поднял на неё взгляд. — Мне нужна ты. Ноги у агента подкосились. Не устояв, рухнула, ударившись плечом о пол. Попыталась встать, но тело не слушалось, будто принадлежало кому-то другому. Парфюмер уже был в льняном костюме, специальная обувь мягко ступала по полу. Он рассказывал, что для дела нет ничего важнее, чем удобная и правильная одежда. Кассиэль подошёл. — Аккуратно, — произнёс заботливо. — Ну ты правда такая неуклюжая. Поранишься ещё. Её трясло. Слова вырывались обрывками. — Что… ты дал… мне понюхать?.. Уперевшись руками в колени, брюнет нагнулся, всматриваясь в её лицо. — Смышлёная, — одобрительно улыбнулся. — Транквилизатор, конечно. Я же не хочу, чтобы ты сбежала. — Отпусти… Пожалуйста… Риши легко поднял её на руки, словно она ничего не весила и выпрямился. — Это вряд ли. Ты будешь частью Парижа. Той частью, от которой у людей стынут жилы. Звучит интригующе, правда? Уложил её на железную кушетку: холод металла прошиб спину. Хотя тело почти не двигалось, ощущения стали пугающе острыми. Кожа покрылась мурашками от холода. Обидчик отошёл, сел за стол, выдвинул ящик, достал большую белую банку — фарфоровую, стерильную. В соседнем ящике — изогнутый металлический инструмент, похожий на серп. Он был безупречно чистым, отполированным до зеркального блеска. Одри попыталась пошевелить пальцами, но они едва слушались. — Ты… — губы дрогнули. — Ты… чудовище… Он не обернулся. — Я исследователь. Мессия… в каком-то смысле. Металл тихо звякнул о край стола, когда мужчина положил его. Затем взял всё необходимое, подошёл к ней, и опустился на корточки. Фарфоровая банка и инструменты легли рядом. Повернул голову агента набок, чтобы она могла видеть происходящее. — Странное ощущение, — произнёс задумчиво. — Работать с тем, кто не может ответить. Обычно все сразу кричат. Или умоляют. Одри могла моргать — не полностью, едва прикрывая веки. От этого глаза слезились, зрение плыло, а мир дрожал, словно отражение в мутной воде. Слова застряли где-то глубоко, связки не слушались, тело отзывалось лишь внутренним напряжением. Мужчина молча расстегнул пуговицы на её рубашке — одну за другой, без спешки. Приподнял, снял и аккуратно сложил ткань у её ног, отдавая дань порядку. Его движения были лишены интереса, лишены желания, он смотрел на человеческое тело так же, как на инструмент. Лишь одна деталь заставила его на миг задержать взгляд. Бюстгальтер. Новинка. Он приподнял брови, округлил глаза, удивлённо, почти по-детски, и тут же снова стал серьёзен. — Жаль, что ты так мало рассказала о газе. Хотя, признаться, сомневаюсь, что эта информация мне пригодится. Парфюмер говорил много. Говорил потому, что тишина мешала ему работать. Говорил, зная, что она не ответит. Крышка от банки легла на стол позади. Внутри была густая, светлая масса — неприятно вязкая даже на вид. Мужчина действовал уверенно, без суеты, словно повторял заученный ритуал. Нанёс жижу ей на живот слоем в несколько миллиметров. Миллер ощутила холод, затем липкое чувство и едва заметно напряглась. Тело пыталось сопротивляться: мышцы напрягались сами, рефлекторно, как у животного. Безумец это заметил. — Хм, — испытал искреннее удивление. — Вот это уже любопытно. Я был уверен, что ты уже совсем не двигаешься. А ты всё ещё сопротивляешься. Даже моргаешь. Ты будешь понимать, что происходит. Но не сможешь остановить. Он выпрямился и исчез за ширмой. Вернулся быстро, меньше чем через минуту, с плотной тканью, похожей на марлю. Тень его фигуры накрыла шатенку целиком. — Мне и самому это претит, — продолжал он делилться сокровенным. — Мы всегда работаем вдвоём с Мором. Остальные… — он усмехнулся. — Всего лишь покровители. Деньги, связи. К счастью, без личного участия. Он говорил о Филиппе, о людях, о влиянии, о том, как трудно чего-то добиться без капитала. Его голос был ровным, почти убаюкивающим. — Это Филлип настоял, сказал, что без денег ничего не построить. Он всегда умел убеждать. Как и убедил этих людей идти за ним. Девушка издала слабый, короткий звук, даже не стон… тень звука. Брюнет его не услышал и продолжал говорить. А она смотрела в потолок, считая трещины, цепляясь за каждую секунду сознания, чтобы не утонуть в происходящем. Марля легла поверх кожи, пропитанной жиром. Кассиэль прижал пальцами, словно проверял плотность переплёта у новой книги. Белёсая ткань темнела, напитанная теплом и запахом живого тела. Он впервые за всё время посмотрел ей прямо в глаза. Одри тоже смотрела, из-под тяжёлых век, едва удерживая фокус. Взгляд был мутным, как вода в Сене после дождя. — Жаль твоего мужчину, — произнёс сочувственно. — Малек… Сын Гюстава… не сладко ему придётся. В любом случае он поверит в то, что я передам Мору. А Мор — Гюставу. Представим, что ты… уехала. Домой. Риши наклонил голову, оценивая собственную мысль. — Не слишком банально? Жир ложился дальше на руку, от ладони к плечу. Брюнет работал методично, закрывая кожу пропитанной тканью, разглаживая складки, следя, чтобы не осталось ни одного сухого участка. — Ты интересная, — заметил он между делом. — Не встречал девиц с таким характером. Не знаю, зачем говорю тебе всё это. Наверное, мне легче, когда ты понимаешь процесс. Фарфоровая чаша оказалась у неё в поле зрения. — Сначала я обмазываю твою кожу, — пояснил он, окуная серп в жир. — Потом — ткань… эй… Эй! Тебе сейчас нельзя бояться. Страх даёт вонь. А вонь нам не нужна. Сам страх я возьму позже. Она ловила себя на том, что запоминает слова. Как будто знание могло спасти. Как будто понимание давало власть. Но власть была не у неё. Она лежала неподвижно, молилась всем богам сразу, настоящим и выдуманным. Обещала, торговалась, умоляла. Но мир оставался глух. Время тянулось вязко. Касс собрал всё до последней капли, вытер кожу до сухого блеска. Затем отошёл к столу. Стекло звякало, огонь потрескивал. Запах менялся — становился резче, спиртовым, удушающим. Когда он вернулся, в его руке был шприц. Стекло блеснуло в свете лампы. — К сожалению, — его окутало искренне сожаление. — Только внутривенно, иначе это не сработает. Вдыхая — не действует. Пробовал на других… Он приблизился. — Потерпи, — тихо добавил. Игла приблизилась к вене.