Глава 31. Галлюцинаторий

─────⋆⋅ ༶ ⋆˙⟡♡⟡˙⋆ ༶⋅⋆─────

Препарат входил в кровь медленно, не желая становиться частью её тела. И каждая капля, проталкиваемая тупым поршнем, отзывалась внутри Одри металлической болью, словно по венам пустили не жидкость, а расплавленную ртуть, которая сразу начала искать слабые места: углы, трещины, где можно застрять и разорвать изнутри. Мышцы сначала дрогнули едва заметно: лёгкий тик в икре, подрагивание века, неосознанное сжатие пальцев. Но затем тело словно вспомнило, что оно живое, и попыталось сопротивляться, хотя разум уже уходил, скользил, проваливался в темноту, где реальность теряла форму и начинала подчиняться страху. — Сейчас придётся попотеть, — донёсся голос Риши из-за ширмы, будто он говорил не с живым человеком, а с механизмом, который должен выдать нужный результат. — Стресс, галлюцинации… всё как надо. Такая твоя участь. Миллер хотела ответить, хотела выкрикнуть что-то злое, что-то дерзкое, но язык не слушался, челюсти свело. Дыхание стало прерывистым, рваным, будто лёгкие забыли, в каком ритме нужно работать. Первая галлюцинация пришла быстро. Музыка. Тёплый вечер. Смех. Давид держал Одри за руки, кружил легко. Под подошвами чувствовался камень, гладкий от тысяч ног, а в воздухе витал запах вина, духов и свежей пыли. Всё так правильно, так знакомо, что шатенка даже не сразу заметила кольца на их пальцах: тонкие, серебряные, отражающие дневной солнечный свет. — Смотри, — смеялся Давид. — Мы всё-таки смогли. Как ты прекрасна, любовь моя. Она смеялась тоже, голова кружилась от счастья, от близости, от иллюзии покоя, которого у неё никогда не было. Бывший муж отпустил её руки. Резко. Без предупреждения. Под ногами не стало земли. Откуда взялась скала — Одри не успела понять. Ветер ударил в лицо, вырвал крик из груди, одежда — слишком лёгкая и невесомая, хлопала, как крылья сломанной птицы. Мир стремительно летел вверх, а она — вниз. Удар. Не один. Много! Каменные пики вошли в тело с тупым, влажным хрустом, словно ломали не плоть, а плохо высушенное дерево; что-то оторвалось: рука, нога… она даже не сразу поняла, что это было её, пока не увидела кровь, разлетающуюся по побережью, густую, тёмную, нереально яркую. А потом пришла вода. Холодная. Тяжёлая. Волна подхватила то, что от неё осталось, и утащила вниз, в зелёную мутную глубину, где свет ломался, превращаясь в дрожащие полосы, а лёгкие начали гореть, сжиматься, кричать о воздухе. Она не умерла. Это было самым страшным. Одри тонула медленно, снова и снова, захлёбываясь, чувствуя, как вода заполняет горло, нос, грудь, как тело требует вдоха и получает лишь ещё одну порцию холодной смерти. Агония становилась не вспышкой, а состоянием. Бесконечным, липким, издевательским. Страх не отпускал. В это время за ширмой что-то звякало, булькало, шипело. Кассиэль работал методично, смешивал жидкости в стеклянных пробирках. Подогревал одну, остужал другую, отмечал про себя время, реакции, оттенки цвета. Что-то документировал, царапая пером по серой бумаге. Готовил не очередной этап пытки, а сложный соус, требующий точности и терпения. Он думал о наставнике. О том, как тот посмотрит на результат. О том, похвалит ли или скажет, что можно было лучше. «Может, стоило оставить девушку ему», — мелькнула мысль, и она была не о жалости, а о долге. О правильной иерархии. Одри на мгновение вынырнула из кошмара. Люстра. Размытая, дрожащая. Свет, режущий глаза. Она часто моргала, судорожно, отчаянно, цепляясь за реальность, как утопающий за обломок, но страх уже был внутри, и новая волна накрыла её без остатка. Эйфелева башня возвышалась над ними, ещё свежая, спорная, пахнущая металлом и человеческим упрямством. День. Париж жил своей жизнью: шаги, разговоры, смех, торговцы, запахи хлеба и лошадиных испражнений. Малек целовал её. Жадно и долго, впиваясь пальцами в затылок. Поцелуй был не про нежность — про присвоение. Ей казалось, что он не целует, а пробует на вкус, как пробуют плоть, решая, с чего начать. Люди проходили мимо, кто-то оборачивался, ухмылялся, но никто не вмешивался. Его пальцы нашли шнуровку корсета. — Малек, — попыталась сказать она сквозь поцелуй. — Что ты делаешь?.. Завязки одна за другой поддавались, падали, как сдавшиеся солдаты. Платье натянулось, треснуло: он рванул его, не заботясь ни о ткани, ни о ней. Шатенка инстинктивно закрылась, сжалась, пытаясь спрятаться от взглядов, от города, от возлюбленного. — Ты сама хотела, — его голос изменился, стал громким, резким, и он вдруг оттолкнул её так, что она едва удержалась на ногах. — Смотрите! Смотрите на неё! Куртизанка! Люди остановились. Круг замкнулся. Она потянулась к своему мужчине, хотела схватить за пальто, за рукав, за хоть что-то настоящее, но он уже доставал из-за пазухи осколок: знакомый, острый, блестящий. Этим осколком агент защищалась от Кассиэля. Хруст был громким, неестественным, когда стекло вошло в грудь, раздвигая плоть, ломая рёбра. Боль взорвалась внутри, ослепляющая, всепоглощающая, такая сильная, что сознание попыталось сбежать, но не смогло. Одри закричала. Не вслух. Внутри. В реальности её тело билось в конвульсиях, мышцы сводило, пальцы скребли воздух, а Касс, не оборачиваясь, отметил про себя нужную реакцию, нужную фазу, и подумал, что запах страха у неё действительно интересный. Теперь она должна была боятся. Так было нужно. Кассиэль поднял голову, выглянул. Услышал дыхание. Увидел пот. — Да, это оно… — пробормотал он. Он сделал шаг к ней, держа в руках чистую пробирку. Страх начал рождаться, и он собирался его забрать. Опустился перед ней на колени, якобы готовился к молитве. Наклонился так близко, что агент почувствовала его дыхание у самого уха. Этот голос врезался в сознание, становясь частью кошмара, якорем, который не давал утонуть полностью и не позволял вынырнуть. — Представь… — он едва шевелил губами. — Как ты умираешь медленно. Не красиво. Не героически. А так, как умирают все остальные — в грязи и в страхе. Например… — мужчина сделал паузу, будто выбирая из меню. — Ты лежишь под повозкой. Колёса застряли, лошадь взбесилась. Она бьёт копытами, ломает тебе рёбра, а люди смотрят и не подходят, потому что боятся, что их тоже заденет. Ты чувствуешь, как воздух не проходит в грудь, как лёгкие наполняются кровью. Ты слышишь, как кто-то говорит: «Уберите её, она всё равно не выживет». Одри не могла закрыть уши. Не могла отвернуться. Её тело было здесь, а разум — уже там. — Или иначе, — продолжал увлекаясь, ускоряясь. — Ты в Сене. Ночь. Холод. Платье тянет вниз, корсет не даёт вдохнуть. Вода забивается в рот, под ногтями песок и ил. Ты царапаешь дно, пока пальцы не стираются до кости. И самое прекрасное — никто не знает, где ты. Никто не ищет. Малек обижен и не станет больше думать о тебе. Он улыбнулся, и Миллер почувствовала это кожей, даже не видя. — А можно с кем-то знакомым, — добавил игриво. — Твой Давид, например. Он держит тебя за руку. Крепко. И ты понимаешь, что он не спасает. Он тянет тебя под воду, потому что боится остаться один. Ах… бедный бывший муж… Слова входили под кожу, как иглы. Каждый образ был отдельной смертью, и мозг послушно, предательски разворачивал их во всех подробностях: холод, хруст, влажность, вкус металла на языке. — Или художник, — тихо рассмеялся Риши. — Он пишет тебя. Ты стоишь неподвижно, позируешь, а потом понимаешь, что не можешь пошевелиться вовсе. Малек закончил картину. Краска сохнет, а ты медленно умираешь стоя. Он отпрянул, выпрямился, провёл рукой по лицу и сам себе улыбнулся, довольный. — Вот это у меня фантазия, — пробормотал с искренним восхищением. — Мне бы книги писать. Про гения из Франции, который убивал людей и делал из них экстракты для парфюмов. Ах, какой бы был успех… Касс наклонил пробирку, и первые капли пота скользнули по стеклу, собираясь на дне. Он работал аккуратно, нежно. Шатенка приоткрыла глаза. Мир был смазанным, дрожащим — её зрение принадлежало не ей. Она смотрела на него и не понимала — это очередной кошмар или реальность, наконец, вернулась, чтобы добить её окончательно. — Интересно, — задумчиво произнёс парфюмер. — Какой запах будет от оплодотворённой барышни? Может, тебя не убивать… а поэкспериментировать? Хотя нет, — он склонил голову, прислушиваясь к её дыханию. — Ты уже напиталась страхом. Нужно найти новый экземпляр. Глаза жгло. Слёзы текли сами, не спрашивая разрешения. Девушка смотрела на него, и в какой-то момент из его горла показался окровавленный осколок. Кровь брызнула на тело Одри. Касс не успел удивиться, рухнул вперёд, ударившись лбом о железную кушетку. Пробирка выскользнула из пальцев и разбилась, и стекло зазвенело по каменному полу, как мелкий смех. Очередная слеза скатилась по щеке агента. Девушка уже не моргала несколько минут, и глаза слезились от боли, от света, от того, что они были открыты слишком долго, как у куклы, которую забыли убрать в коробку. Давид возник в поле зрения. Пробежался взглядом по её телу, быстро, профессионально, отмечая отсутствие ран, крови, явных повреждений, и только после этого позволил себе вдохнуть. Потянул Миллер на себя и прижал так сильно, что у неё внутри что-то болезненно сжалось, и она бы вскрикнула, если бы могла. — Какого хуя здесь произошло… — выругался, не отпуская. Одри не ответила. Не обняла. Даже не дрогнула. Беккер отстранился, нахмурился, всматриваясь в её лицо. — Что он сделал? — спросил уже тише. Ответа не было. Мужчина бережно опустил ей веки, и снова прижал её к себе. — Ты ледяная… Он стянул с себя рубашку, забрызганную кровью Кассиэля, и накинул ей на плечи, укутывая, как ребёнка. И тут реальность дрогнула. Давид наклонился, вынул осколок из шеи мёртвого и без колебаний воткнул его ей в глаз. Боль вспыхнула снова, тело дёрнулось в припадке, мышцы сжались, и мир раскололся на острые, режущие фрагменты. Она с трудом раскрыла веки. Давид смотрел на неё с испугом. Руки пустые. Осколка не было.

***

Одри спала глубоко и неподвижно, уткнувшись лицом в подушку. Пыталась спрятаться не от света, а от самой себя. Простыни были грубые, пахли крахмалом и парфюмом Давида. Это был запах не уюта, а временности — она знала слишком хорошо, знала ещё до того, как открыла глаза. Это была спальня Давида. Она впервые была здесь с тех самых дней, когда Микаэль принял шатена под свою крышу, назвав это «вынужденной мерой, приказом Сомнуса». С тех пор старалась сюда не заходить. Луиза уехала к кузине, с узлами и поцелуями на пороге, — и дом сразу стал тише, пустее. Заботы легли на Давида, который теперь варил супы с тем же усердием, с каким когда-то телепортировал агентов на задание. Её разбудили крадущиеся шаги. Дверь скрипнула, и в комнату вошёл Беккер с серебристым подносом в руках. Металл отражал тусклый утренний свет, пробивавшийся сквозь занавеси. Шатенка проснулась, но не собиралась шевелиться. Стоит открыть глаза, стоит позволить телу вспомнить, что оно живое, как всё, что случилось в подвале, снова поднимется из глубины. Встанет перед ней во всей своей липкой, подробной мерзости. Миллер засыпала с трудом, проваливаясь в сон рывками, и даже там кошмары не отпускали. Препарат всё ещё гулял в крови, а может, это было уже не вещество, а её собственное, испорченное воображение. Мужчина поставил поднос на прикроватную тумбочку, сел рядом и осторожно потёр её плечо, проверяя, здесь ли она ещё. Одри жалостливо застонала, не открывая глаз. — Доброе утро, — сказал он тихо, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Пора открывать глазки и улыбаться. Она повернулась на бок. Улыбаться не хотелось. Совсем. Бывший муж поджал губы, посмотрел на неё внимательнее. — Как ты сегодня? — спросил он уже без притворной лёгкости. Та издала тихий звук, больше похожий на кошачье мурлыканье, прокашлялась. Голос возвращался к ней медленно, словно язык отвык от слов. Только вчера она впервые заговорила после случившегося, и каждое слово давалось с усилием, как будто она училась говорить заново. Кассиэль был мёртв. Лабораторию закрыли и ликвидировали. Мор… остался на свободе. Как и говорил Риши, связей у них было слишком много. Кто-то нашёлся, заступился, вовремя оказался в нужном кабинете и подтвердил алиби. Монстр ушёл, оставив после себя запахи, пустые пробирки и страх, который уже нельзя было просто смыть водой. Девушка села, бросила взгляд на суп. Бульон был прозрачный, с плавающими кусочками овощей, и от него поднимался тёплый, ароматный пар. Вчера она глотала его с трудом, каждый глоток застревал в горле. Тело не доверяло еде так же, как больше не доверяло миру. — Не хочу. — Надо! Тебе нужно поесть, набраться сил. Покушай. Хочешь… покормлю? Она посмотрела на него исподлобья. — Не нужно со мной так, — произнесла, с усилием вылавливая слова. — Я не ребёнок. Тот сразу же вскинул руки, извиняясь заранее. — Прости. Я… не хотел. Просто… — Я знаю, — перебила его. — Но не надо. Давид кивнул, смущённо потерев шею. Агент снова глянула на суп, потом на него. — Ты так… обо мне… заботишься, — сказала прерывисто, будто каждое слово проходило через узкое горло. — Спасибо. Спасибо, что спас меня. Я… я не знаю, что бы случилось, если бы ты не оказался рядом. Он хотел улыбнуться, хотел сказать что-то лёгкое, и привычка взяла своё. — Что-что… — хмыкнул он. — Душился бы твоим ароматом весь Париж. Одри подняла на него взгляд: тяжёлый, тёмный. Шутник тут же почесал затылок. — Прости, — быстро сказал он. — Я хотел разрядить обстановку. Глупо вышло. Шатенка молчала секунду, потом медленно поднялась на кровати и неожиданно обняла его. Агент опешил, замер, а затем осторожно, неуверенно прижал её к себе, боясь сжать слишком сильно. — Спасибо, — повторила она уже тише ему в грудь. — Я рядом, — ответил он. — Я никуда не уйду. Она кивнула, но внутри слова отозвались холодом. Рядом — не значит безопасно. Рядом — не значит спокойно. Под кожей всё ещё что-то жило. Что-то тянуло, зудело, напоминало о себе — запахами, прикосновениями, внезапными вспышками образов, от которых хотелось закрыть глаза, но она знала: закрыть — значит снова увидеть. Отстранилась резко, поджала ноги к груди, обхватила их руками, спряталась в себе — маленькая, сжавшаяся, почти детская фигура на широкой кровати, которая теперь казалась слишком большой для одного человека. Беккер встал, подошёл к окну и распахнул шторы. Свет проник в комнату без стеснения, высветив всё: смятые простыни, серебряный поднос, следы усталости на лице. — Как только ты придёшь в себя, — сказал Давид, не оборачиваясь. — Микаэль всё же вернёт тебя обратно. Мы обсуждали, я пытался отговорить, но… ты же знаешь его. Девушка вскинула голову так резко, что в глазах на мгновение потемнело. Опустила ноги на пол: прохлада неприятно коснулась ступней, но она не встала. — Я не могу вернуться. На носу открытие выставки. Торжественное мероприятие у Эйфелей вот-вот… Собеседник повернулся к ней, так и не отходя от окна. — Я вернусь с тобой. Сейчас мы знаем много деталей. Новые агенты смогут справиться быстрее. Им будет проще. — Нельзя. Обо всём узнали мы. Значит, мы и должны закончить дело! Он смотрел на неё долго, взвешивал каждое слово. — Миллер, — в голосе исчезла вся мягкость. — Посмотри на себя. Ты не в себе. Ты ранена. — Не ранена! — резко перебила. Шатен сложил руки за спиной, как это делали доктора и офицеры, когда готовились сказать неприятную правду. — Может… не физически, — продолжил он. — Но ты… извини… но ты с головой не дружишь. После тех… — он кашлянул, отводя взгляд. — После того, что произошло в подвале, ты немного не в себе. Ты понимаешь, что на кону не только твои хотелки, а жизнь тысяч людей? Из-за тебя всё пойдёт не так. Она неуверенно поднялась. Но ни один из них не шагнул навстречу другому. — Я сделаю всё! Всё, чтобы выполнить работу. И мне никто не помешает. — И даже Малек? — спросил невзначай. Агент не ответила. Напарник усмехнулся краем рта. — Из-за него ты хочешь остаться, верно? Ну понравился тебе мужик, и что?.. Она резко подняла руку. — Да что ты знаешь о чувствах, скупердяй? Он хмыкнул. — Я-то? Люблю я тебя, вот что. То есть… любил. Любил — в прошедшем времени. И я знаю о любви всё. — Знаешь… как разделить любовь на несколько персон. В этом ты спец. Развернулась и ушла, не оглядываясь. Тот остался стоять у окна, глядя на улицу, где чужая жизнь шла своим чередом. В ванной девушка ухватилась за ведро с водой. Оно оказалось тяжелее, чем она ожидала. Одри пыхтела, скребла дном по полу, оставляя мелкие царапины на старых досках, отмечала путь своего упрямства. На шум вышел мужчина. — Ну и что ты корчишь из себя? — спросил устало. — Попросить гордость не позволяет? — В помощи не нуждаюсь. — Ага, сказала бы так несколько дней назад. Та посмотрела на него коротко и снова потянула ведро на себя. Он цокнул языком, подошёл, без усилия поднял его и отнёс на кухню. Вода плеснулась, ударившись о стенки. Миллер поплелась следом, опёрлась плечом о дверной проём, чувствуя, как дрожат ноги. — Я просила узнать, где он. Узнал? Кудрявый поставил ведро на плиту, поджёг газ. — Узнал. Она сглотнула. — И? Куда он уехал? Город? Страна? Пламя тихо зашипело, на мгновение девушке показалось, что кухня пахнет не супом, а химией, металлом и страхом. Где-то глубоко внутри что-то шевельнулось. Давид подошёл к импровизированной раковине — грубо сколоченному столику, на котором стояла эмалированная миска с чистой водой. Он опустил в неё руки и начал мыть, смывая не грязь, а мысли. Вода дрожала, отражая его лицо, искажая черты до чужих. — Я разговаривал с ним, — сказал, не поднимая глаз. — Ещё тогда, когда ты… ушла из дому. Он приходил. Одри замерла. — Говорил, что жалел. Просил передать, что поступил опрометчиво. Он развернулся… и Миллер уже стояла вплотную. Так близко, что он чувствовал её дыхание, неровное, горячее. — Почему ты не сказал? Беккер опустил голову, чтобы посмотреть ей прямо в глаза. — А когда? Когда ты сбежала, ничего не объяснив? Или когда тебя чуть на эссенцию не пустили? Говорящий обошёл её, не задев плечом: боялся лишнего прикосновения. Она прикусила нижнюю губу до боли. — Как ты нашёл меня? — спросила тише. Шатен уселся за маленький круглый столик, за которым Луиза по утрам пила кофе и читала газеты, щурясь от дыма и новостей. Стул скрипнул. — Следил. — Долго? — та не смотрела на него. — Как только ты сбежала, — чуть усмехнулся. — Кстати, рубашка моя на тебе неплохо смотрелась. Агент хмыкнула, но улыбка не дошла до глаз. — А почему не остановил? — У тебя своя голова на плечах, Одри. — А Микаэль… ты докладывал ему? Давид отрицательно качнул головой. — Нет. Он поднялся резко, остановился на секунду, но потом снова зашагал. — Чёрт… буду жалеть об этом. И вышел с кухни. Миллер насупила брови, не понимая, что происходит. — Ты куда? — крикнула уходящему в спину. Шатен вернулся почти сразу, без слов протянул ей фотографию. Агент приняла её осторожно, ухватившись за край. Чёрно-белый снимок: узнала его сразу. Она, Малек, Фелония и Рафаил. Они стояли близко друг к другу, по-домашнему. У всех, кроме неё, лица были выжжены. Не зачёркнуты. Не замазаны. Именно выжжены — грубо, до чёрных провалов, до пузырчатой, шероховатой бумаги. Девушка провела пальцем по лицу Малека. Подушечка наткнулась на неровность. Черты стерлись, но силуэт остался узнаваемым — наклон головы, линия плеч, упрямство даже без лица. — Так вот кто это сделал… — прошептала. Перевернула снимок. Улыбнулась, увидев знакомую подпись: «Для моей драгоценной». За окном раздался крик мальчика, затем — резкий смех, слишком громкий для утреннего часа. Но это же дети, они не могут иначе. Она сжала фотографию в пальцах. — Он не причинит мне вреда. — Ты уверена? — спросил Давид. — Угу. Шатен тяжело плюхнулся на стул, словно на плечи ему вдруг навалили лишний десяток рук. Дерево тихо скрипнуло, откликаясь на его раздражение. Он сцепил пальцы, посмотрел на бывшую жену снизу вверх, так смотрят те, кто боятся потерять. — Только не вздумай оставаться из-за него. Я в тебя лично запихаю раствор Хроноса и верну обратно. Поняла? — он выпрямился, словно на допросе. — В тебе импланты. Не забывай. Хоть они и отключены, но всё ещё в тебе. Одри отвернулась к окну. — Да-да, — раздражённо ответила. — Поняла. Хватит. Но шатенка уже считала. Не минуты. Не дни. Способы остаться! Мысли шли не паникой, а холодной, отточенной логикой агента. Существовал верный способ, чтобы её не перенесли обратно. Тело — якорь. Повреждённое тело — запрет на переход. Система не рискнёт. Несколько лет назад, на задании, она сломала кисть. Падение, стекло, кровь. Тогда впервые поняла, как долго может тянуться ожидание. Дом был близко, но недостижим. Она ждала. Неделями. Месяцами. Пока кости не срослись, пока кожа не перестала рваться от движения. «Глубже», — подумала она. — «Если увечие, то глубже.» — Ты меня вообще слушаешь? — спросил Давид. — Слушаю. Он подошёл ближе, остановился, но не коснулся. — Я не позволю тебе сломать себе жизнь ради… — он осёкся. — Ради иллюзии. Медленно повернулась. Посмотрела на него внимательно, будто изучала незнакомца. — Это не иллюзия! Беккер сжал челюсти. — Ты всегда была упрямой. Но сейчас… это саморазрушение. Та не ответила бывшему мужу. Потому что уже знала: если придётся — она сломает себя. Не из-за Малека. Не из-за чувств. Из-за дела. Из-за того, что начала. Из-за тех, которых нужно спасти.