Глава 32. Шестьсот семьдесят четыре шага

─────⋆⋅ ༶ ⋆˙⟡♡⟡˙⋆ ༶⋅⋆─────

Карета постукивала по мощёной дороге, как метроном. Одри качало из стороны в сторону, и это раскачивание странным образом убаюкивало, притупляя тревогу, но не убирая её совсем. Повязка на глазах была плотной, ткань пахла чистотой и чем-то едва уловимо знакомым — возможно, мылом из дома Эйфелей. — Я и без этого могу споткнуться, — ворчала Миллер, ещё у дома. — Не обязательно лишать меня зрения. Но Малек настоял. — Это же сюрприз, — сказал он тогда. — Потерпи. Теперь его ладонь крепко сжимала её руку — не как поддержка, а как доказательство: ты здесь не одна. Его пальцы были тёплыми, чуть шершавыми — он художник, а не салонный мальчик. Шатенка цеплялась за это ощущение, будто за поручень над пропастью. Пока она не видела, Малек украдкой рассматривал её новый образ. Брюки сидели на ней неожиданно естественно, как продолжение её самой. Он это оценил. Не одобрил до конца — эпоха всё ещё шептала ему в ухо свои правила, но интерес был неподдельным. И, что хуже всего для него самого, восхищение. Ехали они молча. Накануне было сказано всё, что можно было сказать разумом. Не было сказано лишь то, что касалось чувств. Он признался без бравады, что был слеп. И глуп. Слова дались ему тяжело, словно вытаскивал их из горла крючком. Но тот не сказал главного: что говорил с отцом и знает правду. Гюстав Эйфель слушал Мора. Тот рассказывал о чудодейственных маслах, о величии, о том, как запах может стать будущим, если в него вложиться. Обещал славу, богатство. Гюстав утверждал сыну, что не знал всей подноготной. Что не знал о смертях, о специальных ингредиентах, человеческих телах, сведённых к формуле. Кто знает, правда ли это? Знал ли главный архитектор Парижа, на чём именно может вырасти его башня? Солнце медленно описывало дугу и пряталось за крыши, окрашивая город в медь и кровь заката. Одри держалась изо всех сил. Повязка лишала контроля, а отсутствие контроля всегда било по нервам. Но ради Малека она терпела. — Долго ещё? — Почти приехали, — отозваться бархатистый голос. — Потерпи немного. Облокотись на меня, так спокойнее будет. Она почувствовала, как он напрягся: не улыбался, не шутил, был собранным, как перед прыжком. Это насторожило. Карета вдруг наехала на крупный камень и резко качнулась. Девушка дёрнулась, потеряла равновесие, и её рука, соскользнув с его колена, совершенно случайно проехалась ниже, по паху. Она мгновенно отдёрнула ладонь. — Прости! На секунду повисла тишина. — Ничего, — Малек прочистил горло. — Париж… архитектура, знаешь ли, коварная. И, помедлив, добавил уже тише: — Но если карета ещё раз так подпрыгнет, я потребую компенсацию от муниципалитета. Миллер хмыкнула, несмотря на напряжение. Через время карета остановилась. Эйфель вышел первым, и свежий вечерний воздух коснулся её лица. Он вернулся к ней сразу же, взял обеими руками за талию и помог спуститься, осторожно, будто выводил на сцену. — Можно уже снимать? — спросила она, чувствуя под ногами твёрдую землю. — Нет, — ответил он. — Нужно нам кое-куда подняться. Повязку пока оставь. Он взял спутницу за руку. Рядом были слышны шаги, далёкие голоса. С закрытыми глазами всё ощущалось острее. Брюнет повёл её вперёд, придерживая одной рукой за талию, чтобы она всё время чувствовала его присутствие. — Лифт не работает, — сообщил он. — Придётся подниматься пешком. Силы есть? — А насколько высоко? — насторожилась она. — Очень высоко. Шестьсот семьдесят четыре ступени. Миллер резко остановилась, инстинктивно потянув его за собой за рукав. — Сколько?! Ты что, на башню меня тащить собрался? — Раскусила, — с усмешкой ответил он, не теряя равновесия. — Умеешь портить сюрпризы. — Ну… твой сюрприз с лазаньем по стенам я не смогла испортить. Теперь я могу снять повязку? Мужчина покачал головой, хотя она этого не видела. — Это не весь сюрприз. Хоть что-то тебя должно удивить. — Ты меня уже удивил, — проворчала. — Я не подписывалась на спортивные подвиги. — Зато потом сможешь всем рассказывать, что покорила башню Эйфеля до её официального открытия, — сказал он с наигранной гордостью. — И не только башню. Не каждый день такое. — На что это ты намекаешь? — буркнула агент, но пошла дальше. — Да так… Они начали подъём. Ступень за ступенью. Железо было ещё голым, не укрощённым толпами: холодные балки, заклёпки, острые края, шероховатая поверхность, на которой оставались следы ладоней. Шатенка касалась конструкций пальцами, будто читала башню на ощупь, запоминала её телом. Считала шаги. До ста — легко. До двухсот — с упрямством. На четырёхстах — дыхание стало тяжелее. — Ты дышишь как паровоз, — заметила она, хотя сама дышала не тише. — Это потому что ты меня отвлекаешь. Я вообще-то художник, а не альпинист. — Ты просто болтаешь без остановки. Он действительно говорил всё время: о выставке, о том, как рабочие спорили из-за каждой балки, о том, как его отец ночами чертил расчёты, боясь ошибки. Его голос сбивал счёт. На четыреста восемьдесят первой ступени Одри сбилась окончательно. — Чёрт. Я потеряла счёт. — Значит, пора передохнуть. Брюнет обнял её, прижав к себе, и смотрел вдаль. Ей же доставалось только его учащённое дыхание, биение сердца и запах железа, смешанный с его кожей. Парфюм он сегодня не наносил по естественным причинам. — Ты дрожишь, — заметил он. — Я не устала, — соврала. Подъём продолжился. Когда они наконец вышли на площадку, девушка остановилась, переводя дыхание. — Вот тут постой, — сказал спутник. — Не шевелись. — Иначе со второго яруса сбросишь? Он уже отошёл от неё. — Как ты поняла, что мы на втором? Миллер скрестила руки на груди. — Всё очевидно. Всего тысяча шестьсот шестьдесят пять ступеней до самого верха. Второй уровень — примерно посередине. Высота башни триста метров… — она чуть склонила голову. — Это без антенн, конечно. Первый уровень — рестораны и павильоны, второй — смотровая площадка, третий — не для зевак. Эйфель подошёл к столу, но обернулся. — Я забыл, что ты знаешь слишком много. Может, ты ещё и будущее видишь? — Если бы я видела будущее, — хмыкнула агент. — Я бы не попала… Она замолчала. Имя застряло в горле, как кость. Малек тоже не стал продолжать. Быстро вернулся к ней, взял её под руку, подвёл к столу, отодвинул стул. — Прошу. — Откуда здесь стул? — удивилась шатенка. — Мы будем играть в игру? Когда заканчивается мелодия, кто первый сядет? Мужчина рассмеялся, сел напротив, сложил руки на столе и сказал: — Теперь можешь снять повязку. Ветер подхватил её локоны, рубашка затрепетала на ней, будто тоже пыталась взлететь. Волосы Эйфеля не остались без внимания стихии — тёмные пряди взъерошились, сделав его моложе и таким мальчишеским. Девушка ощутила странную смесь радости и облегчения, когда руки наконец потянулись к завязкам на затылке. Атлас мягко соскользнул с лица, но глаза открыла не сразу. Сначала — один, осторожно, шуточно. Потом второй. И замерла. На столе стояли три свечи. Они не горели, но подгоревшие фитили выдавали попытки — неудачные, упрямые, отчаянные. Перед ней и Малеком — пустые тарелки, бокалы с тонкими ножками, бутылка вина. А в центре большое блюдо с золотой каймой, на котором аккуратными рядами лежали приготовленные улитки в масле и травах. — Сюрприз, — сказал Малек, чуть смущённо. Хотя он явно не смущался, только сделал вид. Агент не сразу подняла голову, повела глазами в его сторону. И только увидев его самодовольное лицо, выпрямилась. — Я приятно удивлена, Малек. Он потянулся к спичкам, снова пытаясь поджечь свечу. Огонёк вспыхнул — и тут же сдался ветру. — Я хотел извиниться, — буркнул не поднимая взгляда. — Если честно, я думал, ты не простишь меня за мои слова. Я… обидел тебя. Свеча снова погасла. Шатенка перехватила коробочку со спичками и вернула её на стол. — Не извиняйся, — накрыла его руку своей. — Это я должна была извиниться. И сказать правду. Малек откинулся на спинку стула, изучая её лицо, словно видел впервые. — Ты бы не сказала правду, а я бы не поверил. Я и так с трудом осознал, что ты шпионка. Но то… что ты из другого времени… — он усмехнулся. — Ещё несколько недель назад я бы за такие слова сдал тебя в психиатрию. Девушка рассмеялась. Брюнет взял бутылку, ловко вынул заранее ослабленную пробку и налил в бокалы тёмное вино. — Покажешь, как их есть? — она кивнула на улиток. Он поднял на неё взгляд, хищный, игривый. — Только если ты расскажешь о своём мире. О настоящем. А не о Лондоне. — Хорошо, — ответила после короткой паузы. Малек поднял бокал. — За правду. Та ответила зеркальным жестом. — За неё. Бокалы тихо звякнули. Каждый сделал глоток. — Это бордо, — сказал он, чуть прикрыв глаза. — Молодое. Его выдерживали всего несколько лет, но виноград рос на земле, где раньше были болота. Оно резкое сначала, но если дать ему время… — он улыбнулся. — Оно становится мягче… Как ты. — Скорее как ты. Он взял щипцы, показал, как аккуратно поддеть раковину, как вынуть мясо, не разрушив форму. Одри смотрела на него и думала, что, возможно, именно так и выглядит редкое спокойствие: на высоте, среди железа и ветра, с вином и с правдой, которую они только начинают произносить вслух. Взяв в руки приборы, она примерялась к ним. Узкие серебряные щипцы с изящными завитками на ручках, маленькая двузубая вилка — почти игрушечная, но острая. Подцепила раковину щипцами, как показывал Малек, провернула, нашла нужный угол и осторожно вытащила улитку вилочкой. Мясо оказалось упругим, пахло чесноком, сливочным маслом и зеленью. Попробовала — сначала настороженно, затем увереннее. Вкус был неожиданно мягким, глубоким, с долгим послевкусием. Ей понравилось. Очень. Но вино понравилось больше. Миллер сделала глоток, тепло тут же разлилось по груди, опускаясь ниже, снимая напряжение, которое не уходило даже во сне. Все эти дни ей действительно нужны были не бульоны Давида и не заботливые «попробуй ещё ложечку». Ей нужно было что-то покрепче. Сделала ещё глоток и поперхнулась. — Осторожнее, мадмуазель, — рассмеялся Эйфель, наклоняясь к ней. Одри кашлянула, прикрывая рот ладонью, и метнула в него сердитый взгляд. — Оно напало первым. Ты его принёс, это твоя вина! Ветер не стихал. Скатерть вздулась, как парус, потянулась к краю стола. Им пришлось одновременно ухватить углы, прижимая ткань к столику. Их пальцы на мгновение встретились, и оба сделали вид, что ничего не заметили. — Ты как себя чувствуешь? — спросил мужчина, всё ещё удерживая скатерть. — Нормально, — она отложила приборы. Он тоже поставил бокал, выпрямился. Ветер трепал его волосы, оголяя лоб, делая взгляд жёстче. — Нормально — и всё? — отвернулся, уставившись вдаль, туда, где Париж начинал зажигать огни. Ноздри его раздулись. — Я ненавижу весь Париж за то, что случилось с тобой. И себя — в том числе. Отца своего тоже ненавижу. — Не нужно, Малек. Всё обошлось. — Пока ты сегодня собиралась, я побеседовал с Давидом. Она напряглась. — О чём? — Я спросил, что именно с тобой случилось, — он сжал пальцы так, что побелели костяшки. — Не нужно было. — Ты бы сама никогда не рассказала. И я думаю… — он запнулся, выдохнул. — Я думаю, что сошёл бы с ума, если бы увидел вживую то, что видела и чувствовала ты. Не знаю, откуда ты берёшь столько силы и терпения. Одри опустила взгляд на стол, на пустую тарелку, на каплю вина, застывшую у края бокала. — Я думала, ты уедешь, — сказала она, переводчик тему. — Ты так сказал. — Я уеду, — подтвердил кивком. — Как только ты закончишь свою работу. — Малек… — Давид сказал, что вы должны будете вернуться домой, — продолжил, наконец повернувшись к ней. На губах появилась кривая улыбка. — Я не стану мешать. Просто хочу насладиться всеми свободными моментами, пока ты ещё здесь. Она болезненно усмехнулась. — Почему ты не родился в моё время? — Потому что я был бы слишком умным и испортил тебе карьеру, — ответил он легко. — Или наоборот. Пара спрятали боль за шуткой, как за веером. — Я же не могу пойти с тобой? — спросил сероглазый уже тише. Одри покачала головой, убирая с лица прядь, упавшую от ветра. — Не можешь. — Тогда расскажи, как всё происходит. Что значит… телепортация? — Ты же никому не расскажешь? — Возможно… — хмыкнул он. — Я построю первый такой аппарат для прыжка во времени. — К сожалению, его построят позже. И это будешь не ты. — Вот незадача, — он долил им Бордо. — Так как всё происходит? Она сделала глоток вина, собираясь с мыслями. — Если коротко… сначала специалист проверяет состояние здоровья. Это важный момент. Потом — специальный костюм. Плотная, технологичная ткань, защищает тело. Затем… — она поморщилась. — Зелёная жижа. Раствор Хроноса. Потом отключают импланты. — Подожди, — перебил он. — Что такое импланты? — Это… Специальный гаджет. Его вживляют под кожу. Для диагностики состояния и вычисления локации. — А что такое гаджет? Агент рассмеялась. — Не бери в голову. Затем специальная арка. Она переносит в нужную дату и место. — Звучит не очень. — Состояние после переноса отвратительное. Тошнота, боль, дезориентация. — А почему я не могу с вами? Она помолчала. — Процесс очень опасен. Для переноса на такую дальнюю границу нужны годы тренировок. Девушка задумалась, глядя на колышущийся внизу город. А потом мысль ударила, как холодной водой: «А чего тогда Давида перекинули на такое большое расстояние без нужной подготовки? Его же могло расщепить.» Вино на языке вдруг показалось горьким, а ветер — слишком холодным для весеннего вечера. А железо под их ногами тихо застонало, будто башня слышала её мысли и не была ими довольна. — А какие у тебя отношения с Давидом? — Чего ты вспомнил его? — ответила она уклончиво. — Так какие? Девушка пожала плечами. — Никаких. Он напарник, не более. — А у него с тобой какие? — Не поняла. Художник повернулся, посмотрел прямо. — Мне показалось, ты ему не безразлична. Вернее… — он усмехнулся краешком губ. — Не показалось. Я в этом уверен. Агент отвела взгляд, задержав его на городе, который расстилался под ними, как живое существо. — Возможно, он просто переживает после случившегося. Он меня спас. Я ему благодарна — и всё. Ревнивец хотел что-то сказать ещё, это читалось по напряжённой линии его челюсти, но он проглотил следующую фразу, решив не развивать тему, которая могла ранить обоих. Солнце уже окончательно скрылось за горизонтом, но небо всё ещё было золотистым, словно старое вино в бокале. Этот свет делал их лица теплее: время на миг стало добрее к ним. Мужчина поднялся, протянул ей руку. Она вложила свою, отодвинула стул и встала. Брюнет повёл её к краю площадки, идя чуть впереди, не отпуская ладони. — Я знаю, ты не сможешь забрать её с собой. Но пока ты здесь, я хочу, чтобы ты увидела. Пара остановилась у края. Ветер тронул ткань её рубашки, холодным дыханием прошёлся по шее. Парижанин отпустил руку и обогнул одну из балок, за которой кое-что прятал. Вернулся с холстом, укрытым тканью. — Ты дорисовал картину с оранжереи? — спросила шатенка, сердце странно сжалось. — Я забросил её ещё в апреле. Переключился на другой… объект. — Что это? Она приняла холст, заглянула под ткань, не снимая её полностью. — Это то, что я думаю? — А о чём ты думаешь? Подняла атлас, и ветер тут же вырвал ткань из её рук. Та взмыла, закружилась и исчезла где-то внизу, между уровнями башни. В её руках остался портрет. — Знакомое платье. Корсет меня тогда так душил… я только… прибыла во Францию. — Такой я запомнил тебя в день нашего знакомства, — сказал Малек. Она стояла на холсте вполоборота, с чуть растрёпанными локонами, с румянцем, который был не от косметики, а от переноса. Миллер помнила тот день — её мутило, земля уходила из-под ног, мир казался чужим. Но Эйфель запомнил её красивой. — Я тогда тебе чуть не оттоптала ноги. — Я бы отдал все свои картины, — ответил он негромко, коснулся её щеки большим пальцем. — Чтобы ты ещё хотя бы раз наступила мне на ботинок. — Малек… В её зелёных глазах светился детский восторг, чистый и пугающий. И вместе с ним — пустота внизу живота от мысли о скором прощании. Мысль была предательской и пугающе ясной: «А если сломать себе кисть? Или ногу? Всего на месяц… ещё немного времени.» Нахмурилась, растеряв весь прежний настрой. Он осторожно взял портрет, облокотил его о балку, и неожиданно поцеловал её. Девушка отшатнулась на полшага. Перед глазами вспыхнули воспоминания: виноградники, утопающие в ночи, где под грохот салюта он довёл её до сладкого блаженства; тяжёлый стол в кабинете его отца; и корабль — медленно скользящий по воде, открытый взглядам парижан, когда город видел их вместе и шептал. «К чёрту эту грусть», — подумала она. Живут один раз. Сама потянулась к пуговицам на его сюртуке. Брюнет перехватил её руки: не оттолкнул, а удерживал. — Может, не нужно? Ты ещё слаба. — Это я слаба? Перехватила его руку и резко вывернула палец. Хруст был негромким, но достаточно неприятным. Мужчина сморщил нос и сквозь зубы шикнул, выдыхая боль. — Напомни… — прошептал он. — Больше так не говорить. В следующий миг он развернул её к себе спиной и прижал к груди. Грубо, уверенно. Его тело было тёплым, твёрдым. Его рука медленно скользнула от её талии вверх, как змея, изучающая добычу — к ключицам, к шее. Сжал сильнее, желая слегка придушить. Второй рукой он удерживал хрупкую девушку, пальцы впивались в ткань, в кожу, оставляя после себя горячие точки. Одри запрокинула голову, укладываясь затылком ему на плечо. — Ууу, какой сильный, — сказала насмешливо. — Ты так близко, — он повернулся к её уху, но руку с шеи не убрал. — Хочу, чтобы так было всегда. Его дыхание коснулось кожи. Агент почувствовала, как по спине пробежали мурашки. — Отпусти, — она не двинулась, хотя голос звучал твёрдо. — Скажи это так, чтобы я поверил, что ты хочешь уйти. Миллер улыбнулась. Медленно опустила руки и провела ладонями по его бёдрам, ниже, чувствуя напряжение его тела, его реакцию. Малек едва заметно напрягся. — Вот видишь, — прошептала она. — Я всё ещё опасна. — Ты всегда была опасной, — хрипло ответил он. — Просто раньше я не знал, насколько. Сегодня я не верну тебя. Ты же не видела мою спальню? Его пальцы на шее сжались сильнее. — Ты играешь со мной, — сказал он. — Хочешь возбудить меня? Тебе даже стараться не нужно. — А ты? — провела ладонью по его животу, ощущая, как учащается его дыхание. — Ты ведь тоже играешь. — Я художник. Я привык смотреть, а не трогать. — Лжец. Ты уже давно трогаешь. Одри резко развернулась к нему лицом, вырываясь из хватки. Малек не удерживал, позволил. Шатенка тут же продолжила движение: пальцы скользнули к пуговицам его сюртука, расстёгивала их медленно, одну за другой, не отрывая взгляда от его серых глаз. — Ты смотришь так, будто хочешь остановить меня. Мне остановится, Малек? — Я смотрю так, потому что хочу запомнить момент. Шатенка расстегнула сюртук полностью, сбросила его на пол, затем принялась за рубашку. Ткань поддавалась, обнажая его тело, его дыхание, его уязвимость. — Ты боишься? — спросила она. — Да. Но не тебя. — Тогда чего? — Того, что ты исчезнешь, — он наклонился ближе. — А я останусь с этим желанием… и портретом. Она остановилась, ладонями уперлась ему в грудь. — Тогда живи сейчас, Малек Эйфель. В этом вечере. Со мной. Пока та возилась с пряжкой на его штанах, упрямо не желая поддаваться, он уже стянул с неё рубашку. Ткань соскользнула с плеч, и Малек замер, будто на мгновение забыл, где они находятся. Кружево бюстгальтера казалось почти неприличным — слишком современным, слишком дерзким для этого вечера и для железной громады башни. Его бровь дёрнулась сама собой. — Это что? — Бюстгальтер, — отозвалась агент, едва заметно улыбнувшись. Он провёл по ней взглядом медленно, откровенно. — Как грудь в нём смотрится… Но сейчас он лишний. Как его снять? Малек прикусил губу, не в силах оторваться от этого зрелища. — Там сзади застёжка.