Глава 33. Утро, которое хочется запомнить

─────⋆⋅ ༶ ⋆˙⟡♡⟡˙⋆ ༶⋅⋆─────

Его руки тут же оказались у неё за спиной. Он возился с ней недолго — нетерпение победило осторожность. Щёлкнуло, и кружево упало к их ногам, растворившись в тени, словно не имело права здесь существовать. Малек обхватил чувствительную грудь ладонями, так, будто давно знал это тело. Нагнулся, коснулся губами кожи, затем языком, медленно пробуя. Прикусил сосок. Одри пискнула, непроизвольно выгнулась навстречу. Когда он отстранился, чтобы перейти к другой груди, порыв ветра обдул влажную кожу, и по телу побежали мурашки. Слишком чувствительно, слишком ощутимо. — Ты вкусно пахнешь, — шепнул он прямо ей в грудь. — Не говори про ароматы. Агент подняла руки, обхватила его лицо, заставляя выпрямиться, и впилась в его губы. Поцелуй был жадным, нетерпеливым. Языки сплетались воедино, обезумев от вседозволенности. Эйфель надавил, направляя её назад, и Миллер прижалась спиной к холодной балке. Железо отозвалось резким холодом, и оттого ещё более острым, возбуждающим. Контраст был ошеломляющим: холод металла и жар их тела. Её рука скользнула ниже, под ткань его брюк. Он вздрогнул — не от неожиданности, а от того, насколько давно ждал этого. — Разрешишь? — спросила, глядя прямо в глаза. — Ты ещё спрашиваешь? Влюбленные поменялись местами. Теперь брюнет был прижат спиной к башне — к этому символу века, к холодному железу, которое не знало стыда и не выдавало тайн. Миллер опустилась перед ним на колени. Поцеловала его ниже груди — сначала коротко, затем ниже, оставляя за собой дорожку горячего дыхания. Его серые глаза потемнели. В них вспыхнуло нечто неистовое, первобытное, что невозможно было скрыть или обуздать. Малек собрал её волосы в хвост, удерживая, но не надавливая. Ему было жарко. Ей тоже. — Одри… Ты сводишь меня с ума. Девушка посмотрела на него снизу вверх, и этого взгляда оказалось достаточно, чтобы у него перехватило дыхание. Он хотел ускориться, хотел взять контроль, но не шевельнулся. Дал ей право решать самой. Это доверие было интимнее прикосновений. Агент высунула язык, провела по кончику члена, затем обхватила влажными губами, опускаясь до основания. Её пальцы впивались в его кожу, когда заглатывала член полностью. Оставляла следы, которые к утру исчезнут, но сейчас были единственным доказательством происходящего. Он протяжно застонал, не пытаясь сдержаться. Ей пришлось отстраниться, чтобы перевести дыхание. — Не обязательно так глубоко… — сказал он хрипя. — Попробуй вместе с рукой. Так легче будет. Она кивнула, не споря. Малек выдохнул её имя как молитву, как проклятие, и понял, что проиграл окончательно. И ему было всё равно. Если бы на ней было платье, всё сложилось бы иначе. Юбка дала бы доступ, дала бы ту самую безумную простоту, как тогда, среди виноградных рядов, под вспышки салюта. Но штаны рушили его замысел, заставляли медлить, искать обходные пути, от чего желание только крепло. Художник стонал открыто, не заботясь о тишине. Его голос отражался от металла, уходил в пустоту конструкции. Он знал, что никто не поднимется сюда в этот час. Что вечер принадлежит только им. Ему пришлось остановить её: ещё немного, и контроль рассыпался бы окончательно. — Поднимись, — вырвалось у него чужим, сдавленным голосом. — Но ты же… — Поднимись, Одри. Шатенка отстранилась, поймала дыхание, вытерла губы тыльной стороной ладони и медленно поднялась. Он тут же притянул её к себе, впился поцелуем, грубым и жадным, пытаясь стереть паузу. Его пальцы больно, сладко сжали кожу, и девушка тихо вскрикнула ему в рот. Ветер снова прошёлся по ним, принося запах реки и угля. Эйфель нащупал пуговицу на её штанах, справился с ней быстро, нетерпеливо. Оставшаяся между ними одежда исчезла, перестала иметь значение. Ладони Одри скользили по его телу, по напряжённым мышцам, и от этого у неё кружилась голова. Он был реальным, горячим, слишком близким, чтобы оставаться фантазией. — Ты представить не можешь, — прошептал, уткнувшись ей в шею. — Сколько раз я прокручивал это в голове. В любых местах. В любых позах. Главное — при первой возможности. — Извращенец, — рассмеялась она, вплетая пальцы ему в волосы. Тот оставил на шее засосы, подхватил шатенку, приподнял над полом, прижал к холодной балке. Одри выгнулась навстречу, и долгожданный стон сорвался с её губ. Башня дрожала от их дыхания. Малек вошёл во всю длину, двигался резко, жадно, хотел стереть расстояние между прошлым и настоящим. Миллер закрыла глаза, вцепилась в него, царапая ногтями спину, пока её вдалбливали в железяку. — Малек… — вырвалось у неё. А потом тише, неосознанно: — Я тебя люблю. Он замер всего на миг. Секунда, в которой уместилась целая жизнь. Его пальцы сильнее сжали бёдра девицы. — Что?.. Агент не открыла глаз, слова уже не принадлежали разуму. Она просто кричала его имя снова и снова, позволяя волне накрыть себя с головой и ощутила долгожданный оргазм. Он дал ей время. Дал ей прожить это. Когда та снова посмотрела на него, между ними не осталось ни тени сомнения. — Что ты сказала? — спросил уже иначе. — Это было вслух? — та слабо усмехнулась. — Упс. — Повтори. Миллер не отвела взгляд. — Я люблю тебя, Малек. — Одри… Мужчина не стал говорить сразу. Вместо слов — движение, дыхание, близость, в которой исчезал весь мир. — Я тоже люблю тебя, Одри Миллер, — сказал наконец с благоговением. Возлюбленные утоляли этот голод вместе, не думая о том, как это выглядит со стороны, не заботясь о времени. Мир сузился до ритма дыхания, до тяжёлых ударов сердца, до тёплой близости, в которой исчезали границы. Девушке казалось, что он повсюду: в её мыслях, под кожей, в каждом движении, в каждом звуке, который срывался с её губ. Малек ускорялся, держал её крепко, и от этого она кричала, от переполненности чувствами, от невозможности вместить в себя всё сразу. Поза была неудобной, требующей усилия, но в этом было что-то особенно острое. Холод железа впивался в спину, ветер трепал волосы, а над ними — пустота и высота. Башня скрипела, словно соучастница. Брюнет сдержался в последний момент. Резким движением, стиснув зубы, отстранился, не позволяя себе переступить черту и кончить внутрь. Это далось ему с трудом. Он уткнулся лбом ей в плечо, дыша тяжело, как после долгого бега. Одри ещё дрожала. Её руки не сразу нашли опору, они блуждали по его спине, по плечам, проверяя, что он здесь, что всё это не растворится, стоит ей моргнуть. — Ты… — начала она и замолчала, не найдя слов. Он поднял голову, посмотрел на неё так, будто видел впервые и, одновременно, знал всю жизнь. Коснулся носа губами. Скатерть хлопнула где-то позади. Пара держались друг за друга, как за единственную реальность. И на несколько минут или вечность — этого было достаточно.

***

С усилием открыв глаза, Одри сначала не поняла, где находится. Комната была залита мягким утренним светом, которое осторожно касалось век. И только потом взгляд зацепился за холст, прислонённый к стене. Её портрет. Малек поставил его туда когда они вошли, перед тем как повалить Миллер на кровать, не дав даже договорить фразу. Мысль об этом заставила её улыбнуться, машинально коснулась губ: они всё ещё немного ныли, хранили память о его страстных поцелуях. Она перевернулась и уткнулась лицом в спину мужчины. Обняла его, прижалась. Брюнет ещё спал, дыхание было ровным, но её движения разбудили его. Он нехотя пошевелился, нащупал её руку, переплёл их пальцы и что-то пробурчал в подушку. Сегодня агент не вернулась в квартиру Микаэля. Не захотела. Осталась здесь… с тем, кого так скоро лишится. Ночью написала письмо. Короткое, честное. Попросила, чтобы кто-нибудь из слуг Эйфелей отнёс его Беккеру или Гроссо. Не лгала в письме, написала как есть. Добавила, что это хороший повод присмотреться к Гюставу. Хотя на самом деле… она не следила. Она ходила по спальне Малека, касалась книг, рассматривала карандаши, одежду. Переживала вдруг письмо прочтут, но брюнет уверил — отправил с самым надёжным человеком. Он и сам что-то писал той ночью, сидя на краю кровати. Миллер не спросила кому, почему-то не посчитала нужным. Художник лег на спину, повернулся к ней лицом. Агент тут же скользнула под его руку и улеглась на грудь, прислушиваясь к биению сердца. Он потёр глаза, прогоняя остатки сна. — Ты ранняя пташка, — хрипло сказал, слегка щурясь от солнца. — Сколько времени? Девушка чуть приподнялась, посмотрела на часы на тумбе и снова легла обратно. — Без десяти девять. — Ты что… — он нахмурился. — Я так рано не просыпаюсь. Это к Рафаилу. Он у нас жаворонок. — А ты, значит, сова? — Я человек, который любит поспать. Не стесняясь, нагло сбросил её с себя и отвернулся, устроив руки под головой так, будто действительно собирался снова уснуть. Шатенка фыркнула и пнула его в бедро, несильно, больше для виду. — Ну и спи. Я тогда воздухом подышу. Она села на край кровати, коснулась босыми ступнями холодного пола, и не успела встать, как её потянули назад. Белое одеяло накрыло девушку сверху, сковывая движения, а следом навалился и сам Малек, прижимая к матрасу с ленивой, сонной силой. — Интересно, — пробормотал он ей на ухо. — Как долго тебя удержит это одеяло? — Хочешь проверить? — прищурилась она. — Нет, — тот усмехнулся. — Я помню вчерашнюю историю с пальцем. До сих пор болит. — Прости. Я не хотела так сильно. Эйфель прижался, уткнулся носом ей в шею и глубоко вдохнул. Будто утро можно было сложить в карман и унести с собой. Одри всё-таки вырвала руку из его хватки: рывком, почти победно. Но мужчина тут же перехватил её кисть. Он не знал, что она собирается сделать, ударить или защекотать, но был уверен: ни того, ни другого не пережил бы с утра. Его взгляд, помимо воли, задержался на её пальце. На его кольце. Украшение сидело на руке так, словно всегда было там. Он молча взял её ладонь и, не спрашивая, переодел кольцо со среднего пальца на безымянный. — Было бы неплохо, — игриво протянул Эйфель, наблюдая за ней исподлобья. Она усмехнулась. — Не в этой жизни, Малек. Мы знакомы чуть больше месяца. Не рано ли? Мужчина фыркнул, приподняв бровь. — Рано? А в вашем времени как-то иначе? — Ещё как иначе. У нас не торопятся. Притираются друг к другу несколько лет. — Лет? — он даже приподнялся на локте, ослабевая хватку. — Ого. Так можно состариться и не жениться вовсе. Девушка выбралась из плена одеяла и пожала плечами. — А куда спешить? Нужно пожить для себя. А потом уже свадьба, дети… если захочется. — Размышляешь как ребёнок. Сколько тебе лет? — Двадцать восемь. А тебе? — Между тридцатью и сорока. — Как размашисто, — буркнула агент, прикрывая свои формы одеялом. — А подробнее? — Это имеет значение? Задумалась на секунду, затем качнула головой. — На самом деле… ни грамма. Будь тебе хоть пятьдесят — оседлала бы как коня. Он расхохотался. — Фу! Как можно со стариками? — говорил это с явным притворством. — О-о, ты не был в 2197-м… Там чем старше, тем лучше. Опытные нынче в моде. Молодушки прыгают на шею таким, не задумываясь. — Опыт и в восемьдесят шесть будет, — прищурился он. — А толку то? В постеле уже не интересны. На таких тоже посматривают? — Естественно. Но по другим причинам. — Каким же? Девушка наклонилась ближе, будто собиралась прошептать тайну, но лишь улыбнулась краешком губ. — Ваше время пугает меня всё больше, — заявил мужчина. — А твоё — удивляет. Вы так уверены, что знаете, как правильно. Художник не успел ответить и потянулся, чтобы поцеловать её, но вдруг замер. В воздухе протянулась тонкая, тягучая нота. Потом ещё одна. Скрипка. Он закатил глаза так выразительно, будто небеса лично были виновны в происходящем, и отстранился. — Опять он за своё… Я же просил не раздражать меня по утрам этим комариным скрипом! Брюнет резко подорвался, подхватил с пола штаны, которые накануне скидывал рыком, и, застёгивая пояс на ходу, метнулся к балкону. Миллер тоже встала, подхватила рубашку. Мысль мелькнула мимолётно: «надо перестать носить одежду Давида.» Больно уж часто он всплывал в памяти. Но это потом. Сейчас шатенка застегнула пуговицы одну за другой, а затем наклонилась и подняла у ножки кровати новенькие кружевные трусики. — Эй, Раф! — крикнул Малек с балкона. — Прекрати, у меня сейчас кровь из ушей пойдёт! В его голосе слышалась угроза, но без злости. Звук исчез, затем послышался голос Рафаила: — Я же, между прочим, скрип твоей кровати слушал всю ночь, — раздался сбоку голос Рафаила. — Теперь ты мой послушаешь. — Ты же специально не играешь, а раздражаешь! — А ты свою спутницу что, резал ночью? — невозмутимо продолжил тот. — Чего она так стонала, будто напоролась на… Художник сложил руки на груди и ухмыльнулся. Миллер подошла ближе, сначала осторожно высунула голову, показавшись младшему Эйфелю, а затем полностью шагнула на балкон, невольно коснувшись плечом Малека. — Извините, Рафаил. Мы помешали вашему сну? Рафаил тут же отвернулся, кашлянул и сделал вид, что его крайне заинтересовал вид сада. Не полагалось разглядывать полуобнажённых женщин. Он и правда был слишком честным и правильным. Малек шагнул вперёд и встал прямо перед Одри, заслонив собой. Со стороны видны были лишь её босые ноги. Музыкант повернулся, но взгляд тут же увёл в сторону. — Раздариваешь рубашки, брат? Малек повернулся через плечо, и только теперь до него дошло, чья именно рубашка была на ней. Он опёрся рукой о перила, будто разговор его совершенно не трогал. — Что-то вроде того. Рафаил прищурился. — Так вы снова вместе? — Мы можем поговорить? — перебил Малек. Брат нахмурил брови, явно собираясь возразить, но всё же кивнул. Парочка вернулась в комнату. Парижанин сразу направился к шкафу, снял с вешалки выглаженную, накрахмаленную белую рубашку и кинул её Миллер. — Вот. Если уж носишь брюки, — буркнул он. — Носи хотя бы с этим. Шатенка поймала ткань на лету, приподняла бровь. — Ты уже и к рубашкам ревнуешь? — усмехнулась она. Он хмыкнул, не отвечая. Достал и себе рубашку, накинул, даже не застёгивая пуговицы. При ходьбе ткань развевалась, подчёркивая его домашнюю небрежность. — Ты уходишь? — спросила Одри. — Я думала, вы тут… — Я ненадолго, — он уже был у двери. Бросил обернувшись. — Скоро Фелония придёт. Мне кажется, тебе стоит с ней поговорить. И, не дожидаясь ответа, вышел. Когда за ним закрылась дверь, она наконец позволила себе выдохнуть. Привела себя в порядок: нашла бюстгальтер, штаны. Рубашку, как он и просил, сменила. Чужая ткань, его запах, и всё равно так правильнее. Ей отчаянно нужно было умыться. Элементарно хотя бы прополоскать рот после сна. Босиком вышла в коридор: уборная была недалеко от спален Эйфелей. Сначала та подошла к окну, выходившему во внутренний двор. Пусто. Ни слуг, ни карет — редкая тишина для этого дома. Зеркало встретило её усталым отражением. На столике — скрученные полотенца, кувшин с остывшей водой, пустая чаша. Налила воды, скрутила волосы и, не найдя ничего лучше, воткнула первую попавшуюся зубную щётку в пучок, словно китайскую палочку. Вода освежила лицо, но пахучее полотенце тут же вызвало лёгкую тошноту. Одри откинула его в сторону, испугавшись, как легко тело может вспомнить недавние события. Живот неприятно скрутило, она отвернулась, втягивая ноздрями воздух. Её не отпускало долго, затем она вгляделась в себя. У висков кожа шелушилась. Провела ногтем, счищая сухость, и пробурчала вполголоса: — Здешняя среда меня добьёт. Хочется утопить лицо в кремах, как на Новый год — в майонезном салате. Шатенка уже собралась покинуть комнату, положила руку на дверную ручку и замерла. Голоса двух шепчущих дам заставили остановится. Служанки со стопками выглаженных простыней, прошли мимо. Агент приоткрыла дверцу. — …говорю тебе, он сегодня вышел на балкон как ни в чём не бывало, — шептала одна. — С девкой? Слышала как они вчера… кровать испытывали на прочность… — А та босая! В мужской рубашке! Куртизанка! — Это та самая, да? Которую видели с ним на набережной? Одри отдёрнула руку от ручки. Сердце кольнуло неприятно, будто кто-то тихо напомнил: ты здесь чужая. — Вот сплетницы! — бурчала себе под нос Одри. — Это случилось десять минут назад, а уже все знают. Чёрт. Нужно аккуратнее с этими сплетниками. От скуки они… Миллер замерла, затаив дыхание, не желая выдать себя ни скрипом половиц, ни неосторожным движением. Сейчас… особенно сейчас, быть замеченной значило бы утонуть в вопросах. А ответы… ответы она не готова была давать никому. Даже себе. В коридоре послышались удаляющиеся шаги. Блондинка в чепчике, не заботясь о тишине, продолжала щебетать: — Ты знаешь… — голос становился всё тише. — …кого Гюстав пригласил на торжество? Подруга замедлила шаг. — Кого? Ну же, не томи… Одри, поколебавшись секунду, всё же приоткрыла дверь, чтобы уловить продолжение. Сквозняк коснулся щиколоток. — Холостяка… — прошептала та с плохо скрываемым восторгом. — И просто красавца, господина Г… — Всё нормально? — голос Малека раздался слишком близко. Одри вздрогнула так резко, что едва не вырвала дверную ручку. Рука инстинктивно метнулась к груди. Она обернулась, девицы уже скрылись за поворотом, словно их и не было. — Да. Умывалась. Как… ты так тихо подошёл? — Тихо? Его взгляд задержался на её губах, затем скользнул выше, к волосам. — Вижу. И щётка Рафаила тебе пригодилась. В его тоне не было упрёка, скорее сухая констатация. — Взяла первую попавшуюся, — пожала плечами девушка, неловко улыбаясь. Мужчина хмыкнул и кивнул в сторону комнаты. — Пойдём. Я тебе карандаш дам. А это верни на место. Рафаил плакать будет, если не отдашь. Агент вынула щётку из пучка, чувствуя себя неловко, будто вторглась не просто в чужое утро, а в чужой порядок вещей. Малек принял щётку из рук и положил на столик. Пара вернулась в комнату. Эйфель открыл ящик, порылся, достал тонкий наточенный карандаш. — Держи, — протянул ей. — Рафаил терпеть не может, когда трогают его вещи. — Я уже поняла. Больше ни к чему прикасаться не буду. Брюнет усмехнулся краешком губ, и в глазах мелькнула игривость. — А кто мне? Распахнул рубашку шире, обнажив торс, намеренно разрушая её серьёзность. Ткань соскользнула с плеч, и утренний свет лёг на кожу ровными линиями. Взял девушку за руки и притянул к себе. — Ты какая-то встревоженная. Нормально всё? — Вы всегда… амортизируете полотенца? — вдруг спросила она. Эйфель моргнул, не сразу уловив смысл. — Я попрошу, чтобы тебе выделили другое. — Да нет, всё нормально, — она осторожно высвободила руки. — Я дождусь Фелонию и домой вернусь. Там, — она вздохнула. — Меня ждут два разъярённых мужика. — Я могу отвезти тебя. Отбивается от них придётся? — Нет необходимости. Мне нужен свежий воздух. Немного пройдусь, подумаю, — подняла на него взгляд. — В любом случае… увидимся через пару дней на вашем торжестве. — Это слишком долго. Я могу сегодня пробраться к тебе на балкон. — Ох-охо, не стоит. Я не переживу снова крики Марии. Теперь она, скорее всего, караулит с ружьём у окна. — Остроумно. Миллер сделала шаг назад, затем остановилась, словно что-то не отпускало. — Ты… — она замялась. — О чём вы говорили с Рафаилом? Всё в порядке? — Да, — ответил он слишком быстро, возвращая рубашку на плечи. — Всё… хорошо. Художник отвернулся к окну, будто ему вдруг стало интереснее, как просыпается двор. — Если что-то не так… — начала она. — Всё правда хорошо. Просто Рафаил умеет задавать вопросы, от которых не спрячешься. Одри села в кресло у окна и закинула ногу на ногу. Луч скользнул по ткани брюк, по краю рубашки, остановился на её лице. — Ты видел список приглашённых? — Нет, а что? — Малек плюхнулся на кровать напротив, пружины негромко отозвались. — Снова копаешь на кого-то? — Просто хотела просмотреть имена. Может, зацеплюсь за кого-то знакомого. Достанешь? — Думаешь, это хорошая идея? — Тогда я могу сама. Фелонии ещё нет, твой отец в отъезде, и я… Он перебил её, вздохнув: — Всё-всё, понял. Иду выполнять. — Нет, подожди. Девушка поднялась. Шаги были тихими: ковёр глушил звук. Подошла близко, поставила колено между его ног, раздвигая их с нажимом. Брюнет замер. Время в комнате словно замедлилось. — Позже выполнишь. У нас же есть время, пока нет Фелонии? — Конечно, мадмуазель. Она наклонилась чуть ближе, не касаясь. Между ними оставалось ровно столько пространства, чтобы мысль успела опередить действие. Малек задержал дыхание сам того не заметив. — Списки никуда не денутся, — произнёс он. — А вот ты…