Глава 34. Хрусталь, золото и ложь

─────⋆⋅ ༶ ⋆˙⟡♡⟡˙⋆ ༶⋅⋆─────

Фелония пригубила игристого, тонкий бокал тихо звякнул о её кольцо, когда та опустила руку. Пышное платье оттенка тёмного вечернего неба сидело на ней безупречно: плотный лиф подчёркивал осанку, а юбка мягкими волнами спадала к полу. На плече покоилась небольшая сумочка на тонкой цепочке, блеснувшей при свете люстр. Волосы — ровные, чёрные, блестящие, как перо ворона. Одри стояла рядом, у высокого окна, выходившего в сад. Она поймала себя на том, что уже в третий раз машинально расправляет складку атласной юбки. Брюки сегодня были бы вызовом. Корсет с изящным узором плотно поддерживал грудь, заставляя держать спину ровно; ткань шуршала при каждом движении. В ушах — серьги, тяжёлые, непривычные. Волосы слегка вьющиеся, нарочно оставленные не слишком аккуратными, чтобы не выглядеть фарфоровой куклой. Девушки уже всё проговорили ещё тогда, в особняке Эйфелей. Без истерик, без упрёков. Миллер не сказала правду. Зато легенда, придуманная вместе с Малеком, вышла убедительной, но достаточно грустной. Парижанка её приняла. Не осознала до конца, но приняла. Зал для приёма гостей был огромен. Высокие потолки, откуда свисали массивные хрустальные люстры. Их свет дробился на тысячи бликов, отражаясь в позолоте лепнины. По стенам — гобелены с античными сюжетами, между ними электрические бра, редкость даже для Парижа, но сегодня они были зажжены напоказ. Газовые лампы дополняли освещение, давая мягкое, тёплое сияние. Гости стекались, как река: дамы в шёлках и кружевах, господа во фраках, ордена, трости, перчатки. Слышалась французская речь, немецкая, итальянская, английская — Всемирная выставка уже началась, пусть и неофициально, в этих стенах. — Ты уверена, что они будут? — негромко спросила Фелония, не отрывая взгляда от зала. Одри кивнула, продолжая рассматривать лица. — Малек показывал мне списки. Микаэль был приглашён. А Давида он не мог не взять. Так что ждём с минуты на минуту, — она скривилась едва заметно. — Микаэль обычно не опаздывает. Чересчур пунктуальный. Даже бесит. Хотя… они, возможно, уже затерялись в толпе. Ру повернула к ней голову, прищурилась. — А Давид? Уже не бесит? Брюнетка снова отпила игристого. Одри уловила это движение краем глаза. — Бесит. Фел хмыкнула. — Ты танцевать любишь? — Если честно… — шатенка задумалась. — Танцевала в последний раз в заведении, где играл Рафаил. Попала туда случайно, но что-то тогда меня закружило. — Вы не рассказывали, — удивилась подруга. — Я и не знала. — Да рассказывать нечего. На мгновение Миллер выпала из зала. Перед глазами всплыла каморка Мора, пыль, усталость, зловоние. Затем тусклое освещение, запах дешёвого вина, скрипка — живая, надрывная. То маленькое, почти спасительное заведение, где музыка вдруг позволила дышать. Агент встряхнулась и снова стала искать глазами учёного. Его не было. Как не было и Гюстава. Ни Малека, ни Рафаила. Парижанка сегодня держалась легко — ни следа прежней обиды, лишь спокойное достоинство. — Вон та дама, — Фел наклонилась ближе, указывая бокалом, — Магдалена Бьянчи. Швейцария. Владеет часовыми мануфактурами под Женевой. Говорят, поставляет механизмы для военных телеграфов. Очень мила, пока не начинаешь говорить о деньгах. Или делить с ней деньги. Миллер проследила взглядом. Высокая женщина в темном платье, с холодной улыбкой. — А вон тот господин, — продолжала Фел. — Фридрих фон Кляйн. Германия. Сталь, железные дороги, паровые котлы. Его заводы кормят десятки кварталов во Франции. Он сейчас смеётся, но не обольщайся, тот умеет быть жестоким. Пытайся избежать его взгляда. Фон Кляйн действительно смеялся, громко, запрокинув голову, держа бокал с напитком так, словно это был трофей. — Видишь пару у колонны? — брюнетка понизила голос. — Граф и графиня де Ла Гур. Франция, старинный род. Они здесь, чтобы напомнить о себе всем сразу. Мерзкие. С отцом не в ладах. Одри медленно кивала, впитывая информацию. Каждое имя, каждое лицо ложилось в память. Атмосфера была праздничной. Слишком много власти, слишком много секретов под одной крышей. Музыка усилилась: в дальнем конце соседнего зала заиграл оркестр. Люди смеялись, говорили слишком откровенно. Агент уловила это, нахмурилась едва заметно. Брюнетка хихикнула, смех сам вырвался из неё, не спросив разрешения. — Наверное, в соседнем зале начинаются танцы, — заметила Ру, лениво покачивая бокал. Она отпила шампанское; пузырьки защекотали губы, и на мгновение ей показалось, что всё вокруг стало чуть ярче и веселее. — И что смешного? — спросила шатенка, не отрывая взгляда от зала. — Не знаю, — Ру кивнула в сторону книжного шкафа у стены. — Развеселила вон та женщина. У шкафа стояла дама в слишком тесном корсете и с причёской, напоминавшей архитектурное недоразумение. Та что-то увлечённо рассказывала пожилому господину, размахивая веером так, будто дирижировала оркестром. Господин краснел и то и дело ронял пенсне . — Не видела Рафаила или Малека? — Малека нет. А с Рафаилом мы перед торжеством встретились, — невзначай бросила хозяйка салона. — Слуг сегодня много было, так мы заперлись в каморке со швабрами и... Я сдерживалась, чтобы громко не стонать. Страшно было, но… это добавляет пикантности. Мимо них прошла дама в сиреневом платье и бросила на девушек косой, недовольный взгляд. Ру, не смутившись, снова пригубила игристое и продолжила, понизив голос: — Живот с утра болит. Наверное, скоро женские дни начнутся. Теперь я буду молиться на них каждый месяц. Не хочу раньше времени спиногрызами обзавестись. Миллер вскинула брови и наклонилась к самому уху подруги. — Не слишком ли ты открыто болтаешь на публике? — Да им всё равно, — отмахнулась девушка. — У них в голове одни деньги, деньги, деньги. — Ладно… — Идём потанцуем? — Пожалуй… без меня. Парижанка поставила пустой бокал на подоконник. — Ну идём. Я сама не хочу. Решат, что я… — Идём, — перебила агент. — Я постою в сторонке. Тебя устраивает? Фелония хлопнула в ладоши, словно приняла решение, и, взяв агента под руку, потянула её к арке, ведущей в соседний зал. Они лавировали между гостями: юбки шуршали, паркет местами поскрипывал. — А твоего отца почему нет? — спросила шатенка на ходу. — Готовится к туру по ближайшим странам, — ответила брюнетка. — Австрия, Италия. Говорит, публика там благодарнее, чем в Париже. И, честно говоря, — она наклонилась ближе. — Сказал, что терпеть не может светские приёмы у Эйфеля. Говорит, что здесь слишком много лжи и слишком мало таланта. Ранее я не наблюдала за ним такого. Одри усмехнулась, хотя чуяла неладное. В этот момент чья-то рука крепко схватила её за локоть. Она машинально дёрнулась и потянула за собой Фелонию. — Вот ты где, — раздался знакомый голос. — Руки, месье! Руки! — Фелония шлёпнула Давида по запястью. — Не ваша собственность. Шатен отпустил бывшую жену и, скользнув взглядом по брюнетке, поспешно выпрямился. — Ой… простите, мадмуазель Ру. Вас это задело? Но уже в следующую секунду снова нагло взял Миллер под локоть и придвинул к себе, будто имел на это полное право. — Но ваша подруга сегодняшний вечер проведёт со мной, — произнёс он с улыбкой. — И… со своим дядей. Парижанка приподняла бровь, подошла ближе и уже собиралась что-то сказать, но вместо этого повернулась к подруге: — Пошли. Нас ждёт музыка и танцы. Агент виновато улыбнулась. — Ты иди. Я тебя догоню. — Точно? Фел шумно втянула воздух ноздрями, замялась на секунду, и лишь потом кивнула. Её силуэт быстро исчез в толпе, растворившись между фраками и кринолинами . Одри резко отдёрнула руку. — Я тебе не игрушка, Давид. Что за представление? Офонарел? Он посмотрел на неё внимательно, холодно, и произнёс всего одно слово: — Сомнус. От этого имени у неё внутри всё сжалось. — Разве его приказ ещё актуален? — спросила она. — И ты снова даже не подумал спросить меня. — У меня не было выбора, ведьмочка, — ответил он, понизив голос. — Ты знаешь, как это работает. — Я знаю, как ты оправдываешься, — она скрестила руки на груди. — Что теперь? Очередная сцена? Публичный жест, чтобы меня привязать? — Чтобы вернуть домой, — резко сказал Беккер. — Или хотя бы вытащить отсюда живой. — Ценой чего? — шатенка шагнула ближе. — Моей воли? Он замолчал. Пара осталась вдвоём, удушающая атмосфера царила между ними. Все эти дни Одри почти не появлялась одна. Она пропадала с Малеком: в спальнях, в саду, на лестницах, где можно было спрятаться от чужих взглядов и при этом быть на виду. Париж был занят подготовкой к выставке, поместье Эйфелей гудело, как улей, а агент выпала из привычного ритма. И это раздражало двух мужчин по-разному, но одинаково сильно. Давид замечал всё. Он не задавал вопросов, но взгляд его темнел всякий раз, когда девушка проходила мимо, не останавливаясь, не оборачиваясь. Напарник видел, как та улыбается собственным мыслям. Как забывает о времени. Микаэль же раздражался иначе — холодно, расчётливо. Миллер перестала быть удобной. Больше не исчезала «по делу», не приносила обрывки разговоров, не вылавливала интонации, не запоминала имена. Расследование, которое всё ещё продолжалось, шло без неё… или, по крайней мере, не благодаря ей. Она ушла с головой не в задачу, а в чувство. И это было видно: та перестала скрывать свою привязанность. Шатенка позволила себе забыть, кто она и зачем здесь. Крайне непрофессионально! Ранее за ней такого не наблюдалось. Она и сама это знала. Иногда, оставаясь одна, ловила себя на мысли, что Сомнус сейчас, должно быть, рвёт и мечет. Девушка представляла: сжатые пальцы, резкие движения, строгий голос, в котором не было места оправданиям. Начальник не терпел отклонений, не терпел слабостей. А уж чувств — тем более. Но вместо тревоги приходило странное, тёплое упрямство. «Пусть», — думала она. — «Пусть хоть раз всё будет не по инструкции. Уволят? Да и хрен с ним!» С Малеком мир становился проще. Мужчина не спрашивал, не требовал отчётов, не напоминал о долге. Он смотрел на неё не как на инструмент и не как на задачу, а как на женщину. — Я всё ещё чувствую ответственность за тебя, — сказал Давид, демонстративно отводя взгляд. — Мне не нужна помощь, Давид, — солгала Одри, не моргнув. Его присутствие вызывало у неё легкость и облегчение. — Доверяй и слушай только меня, хорошо? Это серьезно! Только меня! Агент мгновенно изменилась в лице. Улыбка, предназначенная публике застыла — не исчезла, а именно застыла, как маска, которую забыли вовремя снять. — Что-то стряслось? — спросила она ровно. Шатен стоял слишком близко, положил ладонь ей на щёку, большим пальцем заботливо провёл по линии скулы. Со стороны — жест внимания, нежности, любви. Для зала. Для глаз. Если она не станет выполнять запросы начальника, он сделает это сам. — Мор… — наклонился ближе, шёпот стал интимным. — Возможно проводит какой-то эксперимент. — Откуда сведения? — Не только ты у нас супер-мега-профессионал. — Ха-ха, — Миллер иронично усмехнулась и закатила глаза, будто он сказал нечто глупое. — Конечно. — Я не знаю, что именно и чего он хочет добиться, — продолжил уже серьёзнее. — Но будь начеку. — Газ? — Вряд ли. Ну… или не такой, как раньше, — на секунду отвёл взгляд, наблюдая, как лакей проносит поднос с бокалами. — Слишком много шумихи поднимется, если над знатью испробуют смертоносный газ. Чем выше титул — тем тяжелее последствия для Мора и Эйфеля. На такое они не пойдут. — Тогда что? — девушка подалась вперёд, приближаясь к бывшему. — Какая цель? — Не знаю. Такие мероприятия устраивают чаще, чем сами ходят за багетом. Возможно, это всего лишь светская тусовка в честь открытия. А может — ложная информация, пущенная нарочно, чтобы отвлечь внимание. — Пущенная кем? Не скажешь, кто сводчик? — Блондиночка. Длинные, слегка вьющиеся волосы. Он демонстративно чмокнул её в щёку и отстранился. В этот момент мимо прошёл лакей с подносом с крепкими напитками. Давид без колебаний взял виски. — Блондиночка? — переспросила она, чуть приподняв бровь. Беккер оглядел зал, нашёл глазами начальника и едва заметно кивнул в сторону Микаэля. — Да, вон та. Миллер проследила взглядом… и рассмеялась. — Дурак, — слегка пнула его в плечо. Мужчина уловил движение за её спиной. — Твой художник… на пять часов. Она повернула голову через плечо ровно так, как он сказал. Малек был почти рядом. Слова собеседника ещё звенели где-то на задворках сознания, но девушка заставила себя выдохнуть и шагнуть навстречу Эйфелю. Музыка, смех, шелест платьев — всё это вновь накрыло её, словно волна, стоило лишь позволить вечеру продолжаться. — Коршуны налетели? — спросил брюнет вполголоса, склонившись к ней. — Только один. — Самый крупный, — усмехнулся. — Нужно найти ружьё. Пристрелить незваную птицу. — Не стоит. Она сама улетит. Птица очень пугливая. — И заберёт тебя с собой. — К сожалению… заберёт. Малек наклонился и легко чмокнул её в висок. Лишь теперь вспомнил о правилах света. — Бонжур, мадмуазель Миллер. Так рад тебя видеть. — Бонжур, господин Эйфель, — она взяла его за руки, пальцы мужчины скользнули по ткани перчаток. — Взаимно. — Выпьешь? Я принесу. — Наверное. — Как-то неуверенно звучит. — Пойдём вместе. Не оставляй меня одну среди этих… прекрасных людей. Ирония была такой густой, что её можно было резать ножом. Парочка двинулась вдоль зала, спутница взяла сероглазого под локоть. Несколько раз украдкой смотрела на профиль Малека: собранный, напряжённый. Тот часто играл жевалками, особенно когда ловил её взгляд. «Он что-то знает! Или, что хуже, чувствует.» У столика с напитками брюнет жестом подозвал официанта. — Что желает моя драгоценная? — спросил он у своей половинки. — Виски. Он только теперь посмотрел на неё по-настоящему. — Виски? — Да. Это проблема? — Нет, — хмыкнул он. — Не женский напиток. Молодой лакей в форме вернулся на своё рабочее место. Малек знал его, тот прислуживал им: Карл был не из тех, кого наняли на торжество. Русый паренёк служил этому дому уже несколько лет — знал привычки месье лучше, чем собственную улицу. — Карл, виски, пожалуйста. — Сию минуту, месье. Эйфель принял бокал и протянул его шатенке. Хрусталь был холодным и тяжёлым; она слегка покачала его в руке, наблюдая, как янтарная жидкость медленно скользит по стенкам. — У нас зачастую принято смешивать виски с колой. Это такой… сладкий напиток. Если не ошибаюсь, один фармацевт в США… имя не помню… создал сироп от головной боли. — И вы запиваете виски густым сиропом? — он скривился, представив вязкую текстуру сиропа. Она рассмеялась и пригубила. — Нет. Так было только вначале. В состав входили листья коки. Потом формулу изменят, и более жидкую версию начнут разливать по бутылкам… где-то через пять лет. — Обязательно попробую её первым. — Было бы интересно узнать твоё мнение. Я фанат колы. Могу пить её неделями, и она никогда не надоедает. Он покачал головой. — У фармацевтов слишком много власти. Они могут достать любые порошки и растения… откуда угодно. Доступ есть всегда. — Да, — агент запнулась. — Ты прав. Доступ есть всегда. Малек остановился. — Одри. — Да? — Ты совсем ничего не сможешь взять с собой? Шатенка медленно покачала головой. — И даже кольцо? Они оба опустили взгляды на её руку. Поверх тонкой кружевной перчатки мерцало украшение, ловя свет и выдавая то, о чём ни один из них не решался сказать вслух. — Ты хочешь, чтобы я отдала его тебе? — быстро сказала она. — Давай, я сразу… Агент почти насильно всучила ему бокал и торопливо принялась крутить кольцо, стараясь снять его как можно быстрее. Пальцы дрожали от спешки или от чего-то другого, она и сама не знала. Останавливая, Малек накрыл её руку своей ладонью. Тепло было неожиданным. — Одри… Она подняла на него взгляд, Малек вернул ей бокал. — Ходи с ним, пока можешь. Потом… — он сделал паузу, подбирая слово. — Выбрось. Или сделай с ним то, что посчитаешь нужным. Возвращать не нужно. — Малек… — протянула его имя и опустошив бокал одним глотком, поставила его на столик. — Мне будет… — он усмехнулся. — Слишком больно, если я буду его видеть. Она кивнула. Их отвлёк женский крик. Возлюбленные обернулись одновременно. Одри напряглась мгновенно: плечи заметно поднялись, дыхание стало тише. Рука сама собой скользнула к бедру. Под слоями юбки, среди подъюбников и складок, прятались ножны с узким клинком. Агент настаивала на пистолете; под платьем он был бы совершенно незаметен. Но Микаэль отговорил. Безапелляционно. Сказал, что револьвер достанется Давиду. Кричала женщина. Не от боли — от восторга. Она разыгрывала сцену из пьесы, которую, очевидно, видела на прошлой неделе: всплескивала руками, закатывала глаза, надрывно выкрикивала реплики, не заботясь о контексте. Несколько гостей засмеялись, кто-то захлопал. Большинство — просто обернулось. Малек не смотрел на крикунью, а следил за руками Одри. — Что у тебя там? — Где? — Миллер сделала вид, что не поняла. Одри опустила взгляд, активно поправляла юбку, стиснула зубы и тут же занялась причёской, выдёргивая несуществующую шпильку. — Ты хочешь, чтобы я тебя пощупал на людях? — в его голосе не было веселья. — А если и хочу? — ответила легко, с вызовом. Мужчина не поддался, не усмехнулся, не сыграл. Просто обошёл её и встал по другую сторону, опершись спиной о стену. Над ними висели несколько чёрно-белых фотографий в простых рамках. На одной — мужчина, вероятно отец, держал за лапы то ли кроля, то ли гуся; в другой руке — ружьё. На втором снимке — трое женщин, незнакомых Одри, в одинаково строгих платьях, с одинаково усталыми взглядами. Половицы под её весом скрипнули. Звук показался слишком громким. — Малек, — обеспокоенно сказала она. — Ты чем-то взволнован? — Нет. Девушка шагнула ближе, поднялась на носочки и обвила его шею руками. Придвинулась почти вплотную — так близко, что её слова касались его губ, оставляя тёплое дыхание между ними. — Тогда обними меня. Он подчинился. Обнял. Агент поцеловала его коротко в губы, затем в щёку и отстранилась. Малек улыбнулся, но в серых глазах отражалось то же беспокойство, что и в голосе: — Так что у тебя под юбкой? Не арбалет, надеюсь? — Прячу то, что надеюсь мне не пригодится. — И что же это? Брюнет взял её за талию, притянул ближе, ладонь скользнула ниже, к бедру. Одри резко откинула его руку. — Да что с тобой?! — Что такое? — он искренне удивился. — Где Рафаил? Где твой отец, Мор? — Рафаил где-то в толпе. Наверное, балует очередную девушку своим присутствием. А за теми двумя я не слежу. — Я… — она отвела взгляд. — Я лучше пройдусь. — С Давидом пощебечешь? Шатенка уже уходила, но обернулась через плечо, проверяя, смотрит ли он. По пути ей встретились несколько знакомых. Короткие кивки, полуулыбки. Ничего лишнего. И тут она в кого-то врезалась. — Ой! Мадмуазель Одри, простите! — Нет-нет, — Одри тут же смягчилась. — Это я виновата. Загляделась. Как дела? Давно не виделись. Это была Эмма. Юная, нервная, всегда говорила быстрее, чем думала. Девица приблизилась сразу, будто их окружали стены, а не люди. Приложила ладонь к губам и зашептала: — Вы слышали? Лавку, в которой я работала, закрыли. — Правда? — Миллер искренне нахмурилась. — Почему? — Трагическая история, — Эмма округлила глаза. — Говорят, нашли что-то запрещённое. Но что именно — никто толком не знает. Отец запретил мне даже духами пользоваться. Теперь только душистое мыло. Представляете? Она тараторила, почти не дыша. — Могу себе представить. И что теперь? — Теперь — ничего, — Эмма развела руками. — Все боятся. Говорят, проверяют аптеки, лавки, даже частные заказы. Один господин клялся, что к нему приходили и спрашивали про порошки для сна! — И вы верите слухам? — осторожно спросила агент. — Я? — та понизила голос ещё сильнее. — Я верю тому, что лавку опечатали, а помощника увезли. И что мадам Рош, моя соседка, плакала так, будто у неё сердце вынули. Спрашивала меня, не осталось ли специальных настоек для мужа. Одри почувствовала, как внутри что-то холодеет от воспоминаний. — Скажи, Эмма… — она наклонилась ближе. — А кто первый об этом заговорил? — Я узнала от блондинки одной, — без раздумий ответила та. — Высокая. Всегда улыбается. Говорят, у неё знакомства… очень хорошие. Она много знает. — А как насчёт Кассиэля? Он же твой напарник, верно? Про него что-то известно? В центре зала, прямо под громадной люстрой, рассыпавшей свет, как пригоршню огранённых звёзд, появился Гюстав Эйфель. Он не спешил. Вышел так, будто сам зал был продолжением его замысла, выверенного, подчинённого геометрии и воле. Архитектор постучал ногтем по бокалу. Звук был тонкий, почти неслышный, и утонул в разговорах. Но те, кто стоял ближе всего, сразу уловили жест и начали передавать дальше — взглядами, кивками, лёгкими прикосновениями к локтям. Тишина пошла волной. — Мадемуазели, — дама с веером обернулась к Одри и Эмме в пол-оборота. — Гюстав собирается произнести речь. Передайте другим. Эмма тут же развернулась и, коснувшись плеча какого-то господина, зашептала новость дальше, с таким видом, будто участвует в великом заговоре. — Я пойду, — сказала Одри. — Приятно было поболтать. Агент двинулась сквозь толпу, скользя между спинами, корсетами, мундирами. Глаза привычно выискивали знакомые силуэты — Давида, Микаэля. Никого. Лишь лица, лица, лица. Гюстав поднял бокал. Одри на миг показалось, что он пуст. Прозрачное стекло, свет, блики — возможно, на донышке и оставалось шампанское. Или же это был жест, не требующий наполнения. Архитектор подождал, пока каждый взгляд в зале зацепится за него. Музыка из соседнего зала не стихла — там уже кружились пары, не желая откладывать удовольствие. Но здесь стало тихо. — Дамы и господа, — начал он. — Благодарю каждого из вас за присутствие. Сегодня вы разделяете со мной день, который для меня значит больше, чем просто открытие очередного сооружения. Он сделал паузу. — Когда-то, много лет назад, идея башни показалась безумной. Железо, устремлённое в небо. Конструкция, которой, как говорили, не место в Париже. Мне писали письма, — он усмехнулся. — Некоторые из них были весьма изобретательны в своём негодовании. В зале прокатился тихий смешок. — Но идея не отпускала. Я видел её во сне, в расчётах, в линиях на бумаге. Я видел не просто башню — я видел символ. Символ времени, в котором мы живём. Смелого, дерзкого, инженерного. Архитектор говорил долго. О первых чертежах, о бессонных ночах, о том, сколько тонн металла ушло в основание, сколько заклёпок было вбито руками рабочих. О ветре, который пытался спорить с расчётами, и о дожде, который не щадил никого. — Более трёхсот человек трудились над этим проектом, — продолжал он. — И многие из них сегодня здесь. Я счастлив видеть вас. Эта башня — не моя. Она наша. Он передал бокал стоящему позади слуге и поклонился гостям. — А если кто-то всё ещё считает её уродливой, — добавил Гюстав. — Прошу прощения. Но, как инженер, я привык любить вещи не за красоту, а за то, что они стоят. Смех прошёл по залу: кто-то из-за вежливости, кто-то искренне. И тут он сделал жест рукой. — И раз уж мы говорим о слухах, я не могу не коснуться того, что в последнее время будоражит город. Он подозвал к себе Филлипа Мора. Шёпот вспыхнул мгновенно. Но стоило учёному выйти вперёд, как перешептывание оборвалось. Мор остановился рядом с архитектором, сложив руки за спиной. Лицо его было спокойным, безмятежным. — В Париже ходит немало историй, — продолжил Гюстав. — И большинство из них — самая настоящая клевета. Всё, что приписывают мне и моему другу Филлипу, — брехня. Одри сжала губы. — Да, то, чем занимался помощник месье Мора, — правда. Те ужасы, о которых шепчутся в гостиных, действительно будоражат кровь. Но ни я, ни месье Мор к этому руку не приложили. Он сделал паузу, позволяя словам лечь. — Виновный наказан самой смертью. И теперь Париж может выдохнуть полной грудью. Проблема решилась сама собой. Гюстав говорил с таким восторгом, с такой уверенностью, будто действительно верил в сказанное. Женщина слева от Одри достала платок из нагрудного кармана мужа и вытерла слезу. Миллер сморщилась. «Ядовитая брехня», — подумала она. Филлип молчал. Ни тени ехидства, ни самодовольной улыбки. Спокойствие — вот что было самым мерзким. Его присутствие вызывало у неё липкое, физическое отвращение. За спиной архитектора появился Микаэль. Он наклонился, что-то долго прошептал Гюставу на ухо. Тот сначала нахмурился, затем лицо его прояснилось, и он весело кивнул. Мужчина нашёл глазами старшего сына. Одри проследила за его взглядом. Малек стоял там же, где они разошлись. Неподвижный. Словно часть стены. Блондин вернулся за спину архитектора и встал между двух дам, аккуратно, словно его место было отмерено заранее. Свет люстры скользнул по его волосам, по напряжённой линии скулы. Хозяин особняка прокашлялся, и объявил, будто признаваясь в слабости: — Ух ты… меня впервые о таком просят. Я… взволнован. В этих словах было слишком мало уверенности для человека, привыкшего держать зал в железных рамках. Агент перевела взгляд на начальника. Он выглядел болезненно: плечи чуть ссутулились, пальцы сцеплены, будто он удерживал себя от шага назад. Одри показалось, что Микаэль хотел встретиться с ней взглядом. Поймать её. Но он выбрал другую тактику: остался наблюдателем, вперив взгляд в говорящего, будто всё происходящее не касалось его напрямую. Гюстав поднял подбородок и продолжил, уже громче, чтобы перекрыть нарастающий шёпот: — Господин Давид Беккер хотел бы сделать заявление при всех почётных гостях. Слова упали в зал, как тяжёлые монеты. Звякнули и покатились. Толпа зашевелилась. Люди расступались, образуя коридор. И только в этот момент Миллер заметила Давида. Шатен шёл не спеша, но и не тянул время. Без бокала, без улыбки. Девушка сумела сглотнуть лишь тогда, когда увидела, как он проходит между рядами. Во рту пересохло от томного, неприятного ожидания, от ощущения, что сейчас произойдёт нечто необратимое. «Только не это… что они удумали?», — мелькнуло в голове. Давид остановился, Гюстав сделал шаг в сторону, уступая место. — Прошу, — сказал архитектор. Беккер кивнул. Не поклонился. Не улыбнулся. Его взгляд скользнул по залу поверх голов, поверх лиц, и задержался там, где стояла Одри. Тот заговорил не сразу. — Дамы и господа, — его голос был ровным, без дрожи. — Прошу прощения за внезапность. Я не люблю публичных заявлений. Лёгкий смешок прошёл по краю зала, но тут же угас. — Однако есть вещи, которые нельзя откладывать. Особенно в дни, когда Париж празднует прогресс, будущее и свет. Он сделал паузу. И зал, полный золота, шёлка и титулов, затаил дыхание.