Глава 35. Капкан

─────⋆⋅ ༶ ⋆˙⟡♡⟡˙⋆ ༶⋅⋆─────

Слова рвались наружу шёпотом, сдавленным, нервным, будто сам воздух в зале был напоён возбуждением. Одни переглядывались, склонялись друг к другу, другие изо всех сил сжимали губы, стараясь выглядеть воспитанными и уважить незнакомого мужчину, который осмелился просить тишины в самом сердце торжества. Давид сделал шаг вперёд. — Любовь моя, — сказал Беккер громко. — Выйди ко мне. Голос его разнёсся, отразился от стекла и стен. Но Одри не пошевелилась. Она не поняла, что обратились к ней. Стояла, как вкопанная, слова прошли сквозь неё, не зацепившись. В зале повисла вязкая неловкость: Давид почувствовал её первым. Он протянул руку в пустоту, будто подавал её невидимой женщине. Прочистил горло. — Одри, — уже громче. — Прошу, выйди ко мне. Теперь дамы оборачивались, будто знали, кого искать. Несколько человек в разных уголках зала засмеялись. Веера дрогнули, взгляды заскользили по лицам. Эмма оказалась рядом раньше, чем Одри успела сообразить. — Ну же… — прошептала она и подтолкнула Миллер в спину. — Чего вы стоите, мадмуазель? Ваш жених зовёт вас. Небось сейчас будет знаковое событие. — А?.. — выдохнула шатенка. Мир будто ушёл под воду, звуки стали глухими, движения — замедленными. Эмма настойчиво взяла её под руку и повела вперёд, сквозь расступающуюся толпу. Агент шла, чувствуя на коже сотни взглядов. Они липли, скользили, прожигали. Сердце билось так громко, что казалось его слышат все. И вот они в центре событий. Эмма осталась позади, а Одри шагнула вперёд, к протянутой руке Давида. Сглотнула, в груди болезненно защемило. Шатен ласково и бережно поймал её ладонь, притянул ближе. Они стояли рядом, неестественно прямо, как дети на школьной линейке. Миллер заметила движение. Фелония. Рафаил. Они пришли поглазеть как и остальные гости. В их глазах читалось непонимание — чистое, неприкрытое. Щёки агента обдало жаром. Напарник сжал её руку крепче и развернул к себе. Если бы можно было описать её выражение — это было что-то между страхом и полным отсутствием понимания. Она попыталась отстраниться, но он держал её так, будто боялся, что она упадёт. Или сбежит. — Дорогая Одри, — начал шатен. — Я знаю тебя столько лет… и мне кажется, ты достойна этого внимания. Я хочу… Девушка почти не слышала слов. В ушах шумело, словно сердце барабанило по перепонкам. Быстро оглядела зал, не задерживаясь на друзьях. Малек стоял в первом ряду слева от неё. Руки скрещены на груди, лицо спокойное, отстранённое — как у человека в галерее, оценивающего картину. Она впилась в его взгляд. Давид вдруг опустился на одно колено перед ней. В зале ахнули. Он вынул из внутреннего кармана маленькую коробочку, открыл её. Внутри — кольцо. Золото, скромное. Камень поймал свет люстры и словно вспыхнул. — Одри Миллер, — сказал торжественно. — Ты была моей любовью, моей опорой, моей самой большой ошибкой и моей самой сильной правдой. Я знаю, что был неправ. Я знаю, что причинил тебе боль. Но я также знаю, что без тебя моя жизнь — пустая конструкция без фундамента, — он поднял на неё взгляд. — Я прошу тебя не о прошлом. Я прошу о будущем. Здесь. Сейчас. При свидетелях. Агент смотрела на него сверху вниз. И видела не мужчину стоящем на колене… а видела другую сцену. Несколько лет назад. Тот же взгляд, похожее признание в любви. Та же уверенность. А потом — суд, бумаги, холодный голос адвоката, ощущение, будто её вычеркнули из собственной жизни. — Ты будешь моей женой? — спросил бывший муж. Давид выглядел уверенным, а она молчала. Секунды растянулись. Зал замер. Мужчина поднялся, приблизился, будто хотел поцеловать её, но наклонился к уху и прошептал: — Кивни хотя бы. Если дар речи отняло. Она не задумавшись кивнула, соглашаясь не с ним, а с неизбежностью. Взрыв аплодисментов накрыл зал. Музыка в соседнем зале сменилась на более бодрую, будто построилась под ситуацию. Напарник коснулся её лица и показательно поцеловал. Под люстрой, среди золота и восторженных взглядов, Одри вдруг поняла: это была не помолвка… это был ход. Мужчина отстранился, но руку с её лица не убрал и громко, победно крикнул: — Она сказала да! Овации взорвались. Хлопки, возгласы, звон бокалов — всё слилось в один оглушающий гул. Давид вынул кольцо из коробочки и, не раздумывая, надел его ей на палец поверх другого. Поверх кольца Малека. На мгновение взгляд Миллер потемнел, словно кто-то резко задёрнул занавес внутри. Она собралась, вдохнула и выдавила улыбку. Ведь понимала: это план. Давид лишь придерживался сценария, а Микаэль, судя по всему, заранее попросил Гюстава выделить время именно под это — под шум, под показуху. Она невольно глянула туда, где стоял Малек: там брюнета уже не было. Сжала губы в тонкую линию, затем вспомнив, как должны вести себя невесты, и взяла Давида за руку. Улыбалась. Широко. Даже слишком. Изобразить счастье оказалось несложно — это была лишь ещё одна роль. Кинулась театрально шатену на шею, и, глядя через его плечо, заметила Фелонию. Подруга стояла растерянная, потерявшаяся между правдой и ложью, не понимая, где именно свернула не туда. Гюстав поднял руку, привлекая внимание: — Что ж! — громко объявил он. — К этому прекрасному событию предлагаю всем выпить шампанского! Позади вас — бокалы с лучшим урожаем 1882 года. Господа и дамы, прошу! А желающих прочувствовать ритм приглашаю в соседний зал. Там вас ждут музыка и танцы. Толпа зашевелилась. Люди потянулись к напиткам; прикрываясь веерами, тут же обсуждали событие: через чур маленькое кольцо, странное выражение лица невесты, выбор ткани. Одри с силой наступила Давиду на ботинок, но продолжала улыбаться, показывая зубы. — Что это сейчас было? — прошипела она. — Отвлечение. Микаэль увёл Мора. Сейчас устраивает допрос. — Хорошее отвлечение, — агент чуть наклонила голову. — Без меня нельзя было это провернуть? — Нужно было что-нибудь сногсшибательное. — А поцелуй? — её улыбка не дрогнула. — Совсем страх потерял? Или ты вообразил, что можешь целовать меня после всего, что было? — Послушай… — он выдохнул. — Я… люблю тебя. — Осмотрись, дятел! Вокруг нас никого. Этот цирк здесь ни к чему. Напарник перехватил её руки, сжал крепко-крепко. — Одри. Я. Люблю. Тебя. Произносил каждое слово членораздельно, будто вбивал гвозди в сознание спутницы. — Нет, Давид, ты любишь идею. Удобство. И любишь соревноваться. Но меня ты уже давно прощёлкал. — Я мог бы тебя вернуть, — в его голосе прорезалась злость. — Если бы не этот напыщенный парижский индюк! — Не смей… — она резко подняла на него взгляд. — Мне надоело выяснять с тобой отношения. Особенно здесь. Я иду искать Малека. Он хотел что-то сказать, но их прервал голос Гюстава: — Молодые! Прошу вас! Архитектор подошёл ближе, с бокалом в руке, с живым, почти отцовским интересом. — Давид, — начал он без обиняков. — Поздравляю вас. Вы давно знакомы с мадмуазель Одри? — Давно, — честно ответил тот. — Мы прошли многое. — И всё же решились на такой шаг, — Гюстав прищурился. — Почему именно сегодня? — Потому что понял: откладывать — значит потерять навсегда. Люблю эту девушку и не хочу делить её с вашим сыном. Он говорил искренне. Миллер округлила глаза и пнула локтем шатена. «Что этот придурок несёт?» — А вы, мадемуазель? — архитектор повернулся к Одри. — Вы счастливы? — Я… — она улыбнулась. — Не могу сказать, точно... Испытываю лёгкое недоумение. Высокий мужчина кивнул, будто удовлетворённый их ответом. — Давид, — продолжил он. — Я так понимаю… вы знакомы с моим старшим сыном? — О да, — ответил шатен. Мужчина глянул куда-то за спины молодым. Агенты проследили за взглядом архитектора: к ним приближался Малек. Подошел, и без лишних слов взял Одри под локоть, хотел увести в сторону. — Малек, — голос отца стал строже. — Некультурно красть чужую невесту. Погоди. Брюнет остановился. — Прошу прощения, отец, — сказал он ровно. — Я лишь хотел поговорить. — Поговорить можно и при всех, — заметил Давид, не отпуская её руку. Миллер почувствовала, как пространство между ними сжалось. — Не при тебе, кудрявый, — голос Малека резанул воздух. Художник отшвырнул руку лже-жениха и рывком притянул Одри к себе. Зал, до этого наполненный смехом и стеклянным звоном, на миг затаил дыхание. — Ох-охо, да что ты, — усмехнулся Давид, губы его изогнулись криво, зло. Из уст прорвался смешок, будто физиономия Эйфеля развеселила его. — Ты думал, можно несколько раз хорошо её отыметь в различных позах и она навеки твоя? Он вернул к себе Одри обратно как вещь, передаваемую из рук в руки. Мужчины стояли друг против друга, напряжённые, словно сорвавшиеся с цепи псы. В глазах — злость, готовность рвануться друг на друга. — Эй! Тише! — Миллер шагнула между ними, ладони подняты, дыхание сбилось. — Вы с ума сошли? — Вы! Вдвоём! — голос Гюстава перекрыл музыку. Архитектор уже был рядом, высокий, недовольный поведением гостя и сына. — Успокоились! Все выяснения — потом. Малек, за мной! Но Малек не отвёл взгляда от шатена. В нём было что-то тёмное, упрямое. — Нет! Хозяин дома встал между ними, оттесняя девушку в сторону. Он дружески похлопал Давида по плечу, и улыбнулся. За улыбкой скрывались расчёт и воля. — Пойдёмте, господин Беккер. Я угощу вас односолодовым виски из личной коллекции. Пошлите-пошлите. Он увёл шатена, бросив на сына косой, предупреждающий взгляд. Агент не поняла, как Беккер так легко согласился. — Это не то, что ты подумал, — сказала Одри. — Я не знала… — Всё нормально, — брюнет выдохнул, плечи его опустились. — Я знаю. Я специально устроил сцену, чтобы отец подумал, будто я ревную… и увёл нашего «коршуна». — Так… — она попыталась улыбнуться, но голос дрогнул. — Я поверила. Значит, ревности нет? — Есть. Ещё какая, — он наклонился ближе. — Но знай: пока ты не покинула Париж — ты моя. И ничья больше. Он взял её руку, снял лишнее кольцо, и уронил себе под ноги. Украшение покатилось, исчезая под юбкой какой-то барышни с бокалом шампанского. — И ты не злишься на этот спектакль? — шёпотом спросила Одри. — Что у тебя под юбкой? — так же тихо, но резко раздался голос мужчины. — Ты снова? — она нахмурилась. — Ответь. — Клинок. Он на секунду прикрыл глаза. — Давид вооружён? — Ты собираешься вызвать его на дуэль? — Вооружён? — Да. У него под сюртуком револьвер. — А Микаэль? Что у него? — Не знаю. Он не сообщал. Зачем тебе это? Вместо ответа Малек внезапно поцеловал её, на глазах у всех. Поцелуй разрушил тщательно выстроенную картину, которую так старательно рисовали Давид и Микаэль. Шёпот пробежал по залу, чьи-то веера замерли. — Подари мне один танец, — сказал он, отстранившись на миг. — Но я не… — Только один. Я буду вести. Он протянул руку. Музыка в соседнем зале сменилась — плавная, тягучая, как предчувствие. Одри положила ладонь в его руку, не понимая, что происходит.

***

— Я люблю тебя, — сказал Малек. Одри моргнула. — Ты только что это уже говорил. — Я хочу, чтобы ты услышала и запомнила, — упрямо ответил он. — И помнила только эти слова! Она нервно хихикнула, смех вырвался сам, спасая её от того, что подступало к горлу. — Я запомнила. Мужчина взял её за руку, и вместо одного танца, кружил ещё в нескольких: вальс сменялся вальсом, шаги накладывались друг на друга, лица гостей сливались в пятна. Музыка струилась, половицы отзывались тихим скрипом. Миллер заметила, как минут десять назад Рафаил вместе с Фелонией поднялись на второй этаж — их силуэты исчезли за балюстрадой, будто театр закрыл кулисы. К Миллер обратилась пожилая пара — седовласый мужчина с аккуратной бородкой, в белом костюме и дама, пахнущая яркими ароматами. — Мадмуазель, — улыбнулась женщина. — Мы так рады вашему счастью. Париж сегодня обзавёлся новым прекрасным союзом. Скажите, когда свадьба? Обговорили уже? Шатенка качнула головой, даже не подумав. — Нет-нет. Свадьбы не будет. У меня отношения с сыном господина Эйфеля. А то, что вы видели… это было представление. Для публики. Женщина растерянно ахнула. — Как… но?.. Следующая фраза не успела вырваться из уст девушки, Малек резко выдернул её из круга дам, которые тут же обступили, перешёптываясь, услышав пикантную новость. — Ты что делаешь? — прошипел он, когда остановился у колонны, где тень показалась гуще. — Ты не в себе? Агент перевела дыхание. — Я хочу тебе признаться, — она глядела куда-то мимо его плеча. — Я… задумываюсь о том, что мне нужно что-то сделать с собой, чтобы остаться. Он замер. Музыка продолжала литься, вокруг вращались пары. Танцующие задели их плечами, тут же извинились, будто это они были виноваты, но снова закружились в вальсе. — В каком смысле… остаться? — сходу поинтересовался Эйфель. — Я… — она осеклась, поражённая собственной откровенностью, но не отступила. — Что ты имеешь в виду… «что-то с собой сделать»? — художник встряхнул её, отвёл в сторону, подальше от света. — Одри… что ты удумала? — Удумала провести с тобой время. Это ненадолго. Но перенос можно оттянуть. А потом я сделаю так же, как Микаэль. Уйду из компании. Останусь с тобой. — Что ты с собой сделаешь? — его голос стал жестче. — Сломаю руку. Прострелю ногу. Что угодно… — сказала буднично. — Лишь бы быть рядом. Малек не выглядел радостным. Совсем. Он запустил пальцы в волосы, взъерошил их, пытался привести в порядок мысли, которые рассыпались. Девушка отвернулась, посмотрела на танцующие пары. — Ты в своём уме? — в его голосе звучала угроза. — Я уже отпустил тебя. Смирился с тем, что тебя не будет. Я… — Так это я виновата? — резко обернулась зеленоглая. — Нет… нет, — он шагнул ближе. — Я просто не ожидал. Прости, — он понизил голос. — Послушай. Обдумай это ещё, пожалуйста. Не вздумай причинять себе вред! Что с тобой случится, если ты останешься? Это повлияет на здоровье? — Ничего… наверное, — она пожала плечами. — Я никогда раньше этим не интересовалась. С Микаэлем всё нормально. Жив, здоров. Не расщепило же на атомы. Собеседник округлил глаза. — Так Микаэль… тоже из будущего? Господин Гроссо живёт в Париже больше десяти лет. Он?.. — Да, — кивнула. — Он работал в нашей компании. Влюбился и остался во Франции ради Линды. Его история… очень похожа на нашу. Малек сжался внутри. Всё неприятно трепетало — как дрожь перед ударом. Он машинально коснулся бока, там, где под тканью оказался непривычный вес оружия, и тут же отдёрнул руку. Задумался: «не сейчас. Не здесь. Слишком много глаз, слишком много чужих мыслей, вдруг ставших слишком громкими.» Музыка в зале шла волнами. Скрипки тянули ноту, будто сами не знали, радоваться им или предупреждать. — Найди Давида, — сказал Эйфель. — Зачем? — Найди. И приведи ко мне, — он сжал её ладонь. — Я буду вас ждать возле кабинета отца. Она не понимала зачем, но в его голосе было что-то такое, что не оставляло пространства для спора. Девушка заставила себя уйти. Каждый шаг давался тяжело, пол вдруг стал вязким. Та искала напарника среди гостей, скользя между разговорами, запахами и табаком. Нашла у окна: тот беседовал с каким-то мужчиной в строгом сюртуке. Миллер подошла, улыбнулась вежливо. — Простите, месье, — слегка наклонила голову. — Я украду его у вас на время. Мужчина усмехнулся и отступил. Давид повернулся к ней. — Что случилось? Агент взяла его под локоть, потянула в сторону. — Пойдём. Нас ждут. — Ты видела Микаэля? Он пропал. Мора тоже не наблюдаю… думаешь стоит переживать? Одри медленно повернула к нему голову. В её взгляде мелькнула тень насмешки. — А я вижу, ты не слишком усердно ищешь начальника. — Не начинай, — он сжал челюсть. — Это не шутки. — Здесь вообще мало шуток. Хотя люди смеются просто так… это странно. У кабинета было прохладнее. Толстые стены старого поместья держали в себе тишину, не пускали туда музыку и смех. Беккер остановился, расстегнул сюртук. Неуместно улыбнулся, затем хмыкнул, даже фыркнул, будто всё происходящее было дурной комедией. Эйфеля не было в назначенном месте. Но стоило им сделать шаг ближе, как тот появился. Словно вышел из тени самого дома. Шатен мгновенно напрягся. В его взгляде не было ни уважения, ни тепла. — Чего тебе? — бросил он. Малек не стал отвечать сразу, посмотрел на возлюбленную, потом снова на недруга — и пошёл ва-банк. — Ты любишь её? Он кивнул в сторону Одри. Вопрос завис в воздухе, плотный, как дым. — Люблю, — ответил Давид без паузы. Эйфель перевёл взгляд на неё. — А ты? — голос его стал тише. — Что ты чувствуешь к нему на самом деле? Миллер раскрыла рот, и слова полились прежде, чем она успела их удержать. — Благодарность, и… Она осеклась. До боли прикусила язык, пытаясь остановить поток, который вдруг вырвался наружу без её воли. И у неё получилось. — И?.. — протянул художник. — Чего это я?.. Как ты?.. — Это ваши штучки? — брюнет прищурился, буравил агентов взглядом. — Что со всеми людьми происходит? Ваших рук дело? — Я не понимаю, о чём ты, — девушка некоторое время обдумывала происходящее. Мысли медленно выстраивались в цепочку, догадки одна за другой всплывали на поверхность, но целая картина всё никак не складывалась, не хватало одного, решающего фрагмента. Давид сделал шаг ближе, заслоняя девушку плечом. Его голос понизился, стал почти презренным: — Он проверяет нас. Сейчас самый удобный момент. Все расслаблены, улыбаются, пьют… и вдруг — правда лезет наружу. Что ты подлил в напитки, месье Эйфель? Какая-то очередная дрянь Филлипа? Ты хочешь узнать, что мы думаем друг о друге? Ловко придумано. Малек прищурился, взгляд его скользнул по залу, где дамы в перчатках смеялись слишком приторно, а мужчины внезапно замолкали, осознавая, что уже сказали лишнее. — Малек, ты думаешь, это мы? — Одри сжала руки в кулак. — Он подозревает всех, — отрезал Давид, касаясь ворота. — Думает, это мы сделали что-то с гостями. Агент нахмурилась, машинально сжала ткань юбки. — Сделали что?.. — спросила агент. Беккер нервно усмехнулся, провёл рукой по лицу, будто стирая усталость, но та не исчезала. — Тебе, похоже, совсем мозги разъело, — бросил он, но в голосе слышалась тревога. — Ты не видишь? Они все… говорят…Правду! До последней мерзкой мысли, до каждой дрянной правды, что обычно прячут под титулами и манерами. Будто языки развязали. Правдолюбами стали, чёрт бы их побрал. И мы тоже. Он резко прошипел сквозь зубы: — Это эксперимент блядского Мора. — Мора… — повторил Малек. Брюнет почувствовал, как внутри всё выстроилось в чёткую, пугающе ясную схему. Сомнения исчезли, оставив после себя холодное понимание. Он медленно сжал пальцы в кулак, затем разжал. Дама в серебряном платье прижала ладонь ко рту, мужчина рядом с ней побледнел. Эйфель бросил взгляд на двери кабинета, потом снова на зал. Шагнул ближе к Миллер, та отстранилась, но он тут же крепко перехватил её руку, притянул ближе. Наклонился, собираясь сказать, чтобы слышала только она, но Одри опередила его. — В напитках было что-то, не так ли? — прошептала, не поднимая глаз. — Поэтому ты предложил мне выпить? Ты хотел меня специально… — Я не знал. Клянусь! — на мгновение парижанин замялся, затем тихо добавил: — Позволь задать вопрос. И всё-таки нагнулся, касаясь её виска дыханием. — Ты любишь меня? Поведение Малека: резкое, странное, непривычное — вызывало тревогу. В нём было что-то неправильное, чужое. Агент прикусила язык снова, теперь сильнее, до боли, до солёного привкуса крови. Мысль мелькнула мгновенно: «если боль глушит правду — значит, можно солгать.» И у неё вышло. — Не люблю. Даже удивилась, насколько ровно это прозвучало. Затем, по-детски, показала ему язык, будто кривлялась. На самом кончике расплывалась едва заметная капля крови. Малек улыбнулся, а потом лицо его изменилось. — В кабинет. Живо. — Ты… — начал Беккер, но договорить не успел. Эйфель уже вытащил револьвер — тот самый, что всё это время давил под сюртуком, как старая мозоль, и направил его на шатена. — Руки вверх, чтобы я видел их! В кабинет. Бегом! Тон не оставлял места сомнениям. Это был не спектакль и не вспышка ревности. Это был приказ. Агенты переглянулись, голос и холод в глазах Малека им не понравились. Он распахнул дверь перед агентами и вошёл последним, после чего спокойно запер её на ключ, отсекая их от шума торжества и оставляя наедине с тем, что уже нельзя было обратить в шутку. Перед ними стоял Микаэль. У напарников одновременно отлегло от сердца — ровно на одно мгновение. А затем они увидели остальное. Рядом с блондином находился Гюстав, а из-за плеча медленно выглянул Мор. Учёный держал Микаэля на мушке. — Это ещё что такое? — пробурчала Миллер. — Микаэль?.. — шатен шагнул вперёд, но остановился. Микаэль не поднял рук — в этом не было нужды. И так было ясно: он под прицелом. Лицо его оставалось каменным, но в глазах мелькнуло что-то острое. Одри резко обернулась через плечо. Револьвер упирался ей между лопаток. Гюстав и Мор переглянулись, в их взглядах было торжество. Радость охотников, которым помогли загнать добычу в капкан. — Браво, сын, — Гюстав занял место возле стола. — Очень… своевременно. Одри не верила. Просто не могла. Всё внутри сопротивлялось этой картине. Она невольно вспомнила, как совсем недавно на этом самом столе они с Малеком забывали обо всём. Вспомнила тепло его тела, настойчивость рук, то, как каждое прикосновение отзывалось в ней дрожью — тянущей, сладкой, живущей где-то глубоко внизу живота. Его пальцы, его поцелуи, его близость — всё это всплыло внезапно, неуместно, болезненно ясно. — Малек… — её взор устремился к учёному с пистолетом и лицу начальника. Беккер усмехнулся, заявил с ядом в голосе: — Ну надо же… — медленно повернул голову к напарнице. — А я говорил, Одри. Верить можно только мне! Палец Малека лежал на спуске, готовый выстрелить, когда дадут команду.