Глава 37. Перед рассветом

─────⋆⋅ ༶ ⋆˙⟡♡⟡˙⋆ ༶⋅⋆─────

Одри лихорадочно перебирала в памяти обрывки знаний о том, что делать, когда сердце вдруг предаёт. Советы, услышанные когда-то вскользь, чужие голоса, строки из книг — всё смешалось, путалось, ускользало. Мысли метались, как испуганные птицы, но сквозь панику упрямо выискивала главное, цепляясь за него, словно за спасительную нить. Смех накатывал волнами — мерзкий, неконтролируемый, но руки действовали быстрее разума. Расстегнула пуговицы на пиджаке Давида, потом на рубашке, оголяя грудь. Ткань цеплялась, пальцы скользили. Она наклонилась ниже, потянулась к штанам, справилась с тугим поясом, с пуговицей, освобождая живот. Беккер дрожал, то ли от боли, то ли от проклятого, навязанного смеха, который рвался из него короткими, хриплыми толчками. Микаэль что-то быстро говорил, но девушка не слышала. В ушах словно стояла вода. Зато слова Мора прорезали гул через чур ясно: — …хорошо она со штанами справляется. С тебя так же стягивала, Эйфель? Одри, пыхтя, подтянула шатенка к стене, усадила, не останавливаясь ни на секунду. Малек резко навёл пистолет в сторону стола, где развалился учёный. — Закрой рот, Мор. Не забывайся, с кем разговариваешь! — Довольно! — Гюстав грубо опустил руку сына. — Очень устрашающе, — усмехнулся Филлип, откидываясь на спинку стула. — Ты страшен в гневе. Агент прижала ладонь к груди напарника, затем к его запястью. — Лучше сиди… — шептала она, стараясь говорить уверенно. — Чуть наклони голову вперёд. Не двигайся. Я сейчас пульс прощупаю. Всё будет нормально. Он приоткрыл рот, что-то шепнул, едва слышно, только для неё. — Не говори, — Миллер наклонилась ближе. — Просто слушай меня. Ты выкарабкаешься. И вдруг её собственное тело предало. Она резко выпрямилась, сгорбилась, схватилась за грудь. Глаза распахнулись, рот приоткрылся в немом крике. Воздух не шёл, губы хватали пустоту. Мор вскочил первым. В два шага оказался рядом, грубо схватил её за плечи, пытаясь удержать ускользающую реальность. Тот был уверен в своих знаниях, и потому особенно остро ощутил разочарование, когда понял, что просчитался. Это был не страх и не сочувствие: его грызло другое. Мысль о том, что он не всё успел узнать, не до конца разобрался — жгла сильнее любой тревоги за девушку. — Я всё рассчитал… — быстро заговорил он. — Я хотел поиграть с тобой ещё. Чёрт. Малек дёрнулся вперёд так резко, что Гюстав на мгновение опешил. Отец выставил руку, преграждая путь, но сын оттолкнул его без колебаний. Почти сорвал Мора с бедолаги, как присосавшуюся пиявку, и пригнулся, всматриваясь в лицо. Миллер судорожно вдохнула. Слова выходили с трудом, обрываясь: — Давид… он не… дышит. Ни Мор, ни Гюстав даже не шевельнулись, остались стоять, словно время для них текло по другим законам. В их взглядах не было ни тени тревоги, ни суетливой поспешности, только равнодушное ожидание. Смотрели на происходящее так, как смотрят на неизбежный, заранее просчитанный исход, где любая человеческая слабость уже внесена в формулу. Агенты — фигуры на доске, израсходованный материал, списанный ещё до начала партии. Малек резко обернулся: голова Давида безвольно свесилась. Он ринулся к нему, уложил на спину. Почти одновременно рядом опустился Микаэль. — Освободи мне руки, — выпалил он. Но брюнет уже действовал, сложил руки, навис над грудной клеткой Беккера и начал резкие, отрывистые нажатия — раз, два, три… Пять. Он наклонился, чтобы сделать искусственное дыхание… и замер на полпути. Выпрямился. Два пальца легли на шею. Микаэль в это время сорвался на крик, метаясь по комнате, намеренно поднимая шум: — Вы что, с ума сошли?! — он обернулся к обидчикам, размахивая за спиной связанными руками. — Вы вообще понимаете, что происходит?! Это не эксперимент, это убийство! Слышите?! Блондин почти истерил, говорил быстро, сбивчиво, цепляясь за слова, лишь бы сбить, нарушить их ледяное спокойствие. Малек медленно поднялся с колен. — Он умер, — констатировал факт. Одри рванулась к нему, одной рукой всё ещё держалась за грудь, другой слабо ударила Эйфеля по плечу. — Сделай что-нибудь! — её голос сорвался. — Он не может… он не… Она почти упала, но брюнет успел подхватить, прижал к себе. Микаэль опустился на колени перед телом, замер, отказываясь принять сказанное. Учёный пожал плечами с равнодушием, и уже мысленно сделал пометку на полях. Ни сожаления, ни удивления — лишь сухое принятие факта. — Бывает, — спокойно произнёс брюнет, словно речь шла о сбое в механизме. — Дозировка. Индивидуальная реакция. Организм — вещь капризная. Архитектор перевёл взгляд на сына. В этом взгляде скользнуло плохо скрываемое раздражение, почти досада, будто тот нарушил заранее выстроенную схему своим непредсказуемым человеческим жестом. — Ты слишком мягок, Малек, — сказал он холодно, отчеканивая слова. — Ты позволяешь чувствам мешать делу. Я разочарован. Художник не стал отвечать, любые слова здесь были бы лишними и унизительными — прежде всего для него самого. Вместо этого он осторожно приподнял голову Одри, боясь причинить ей новую боль, и коснулся губами её лба. Поцелуй был коротким, но в нём чувствовалось нечто большее, как благословение перед неизвестностью или молчаливое обещание защитить, пусть даже ценой собственного осуждения. — Возьми… — Малек прошептал беззвучно. — Только дай мне мгновение. Миллер подняла на него слезящиеся глаза и коротко кивнула. Ни слов, ни вопросов — между ними это было лишним. Мужчина выпрямился и заговорил громко, глядя прямо на отца. Тот всё ещё смотрел на него с тем же тяжёлым, осуждающим выражением, будто перед ним стоял не сын, а предатель, вычеркнутый из рода. — Я собрал всё, что хотел! Больше нет смысла терпеть это. Слова легли, как приговор. Шатенка не отстранилась от Эйфеля ни на шаг: скользнула рукой под его расстёгнутый сюртук. Пальцы сомкнулись на пистолете — том самом, что он ранее отобрал у Давида. Повернулась через плечо, вытянула руку, будто продолжение её самой. Один-единственный выстрел прозвучал неожиданно: пуля нашла голову Филлипа точно, без колебаний. Малек выстрелил в отца следом. Раз, другой, третий, пока грудь не дёрнулась и тело не подалось назад, будто архитектура, потерявшая опору. Тело рухнуло тяжело, неуклюже, как падает всё, что долго держалось на гордыне. Пауза после выстрелов была странно чистой. Микаэль не стал тратить её впустую, вывернул кисти: ремни нарочно были затянуты не до конца. Одного рывка хватило, чтобы выбраться из плена. Он тут же протянул руку Давиду. — Поднимайся, актёр. — Чёрт… — пробормотал Беккер, выпрямляясь. — Пропустил всё самое интересное. Пожалуй, больше прикидываться трупом не буду. Одри вернула пистолет Малеку. Тот машинально принял его, глянул, и отбросил в сторону. Его собственный револьвер с глухим стуком упал к ногам. — Ты в порядке? — поинтересовалась она. — Это ты у меня спрашиваешь? — он усмехнулся криво. — Это ты как? Я… — он запнулся, слова царапали горло. — Я вёл себя как последняя скотина. Отвёл взгляд, не мог вынести собственного отражения в её глазах. Пальцы нервно сжались и тут же разжались. — Я всё испортил, — добавил тише, уже без усмешки. — Думал, что контролирую ситуацию. Что имею право… А на деле просто давил. Ранил. Он снова посмотрел на неё, ожидал удара в ответ. — Так было нужно. Не переживай, — напряжение, державшее её тело в тисках, медленно отпускало. Хотелось просто закрыть глаза и позволить этому моменту быть… последним. Он коснулся ладонью её груди, проверяя дыхание. — Болит? — Давит немного. — Как ты поняла, что я блефовал? — Ещё в танцевальном зале. Ты раз десять упомянул, что любишь меня, словно заранее извинялся. Не сложно было догадаться. Позади них, Давид уже застёгивал пояс. — Не, ну когда ты начала мне штаны снимать… — хмыкнул он. — Я реально думал, что не сдержусь и засмеюсь. Резко отпрянув от Эйфеля, агент метнулась к напарнику, стремительно, на грани падения. Каблуки, словно гвозди, вбивались в пол, отзываясь резкими ударами. В этом рывке было больше ярости, чем расчёта, больше инстинкта, чем мысли. Но вместо пинка или отборного ругательства, врезалась в него объятием. Крепким, злым, отчаянным. Пальцы впились в ткань его одежды, сжимая до боли: только так можно было убедиться, что он жив, что всё действительно позади. Уткнулась лбом ему в грудь, тяжело дыша, и в этом молчаливом жесте смешались страх, облегчение и та самая злость, которая возникает, когда чуть не теряешь самое важное. — Придурок… Я правда поверила, — прошептала она в плечо. — Если бы не твой пульс… Беккер обнял её в ответ, зарылся рукой в волосы. Глянув исподлобья на Малека, он усмехнулся с упрямой дерзостью, за которой прятались и злость, и облегчение. — Ты молодец, Миллер. Так правдоподобно сыграла переживания. — Я не играла, дурак. Бывший муж улыбнулся, но эта улыбка утонула в её прядях, растворилась в шуме дыхания и далёкой музыке, что всё ещё жила за стенами особняка, не подозревая, что здесь только что рухнула целая система. Микаэль бесшумно подошёл к Эйфелю и положил ладонь ему на плечо, в попытке нащупать, не треснет ли лёд под ногами его ногами. — Месье Эйфель… вы как? — Отлично, — отозвался тот без колебаний. Брюнет обернулся через плечо, словно за его спиной не лежало тело отца. Под Гюставом уже растекалась тёмная лужа; кровь медленно впитывалась в ковёр, уродуя узор, превращая дорогую ткань в немой свидетель финала. Художник задержал взгляд на этом лишь на долю секунды, не больше, чем требуется, чтобы зафиксировать факт. — Вы сказали, что собрали всё, что хотели, — осторожно напомнил блондин, понизив голос. — Что вы имели в виду? Шагнув к шкафу, Малек не глядя переступил через безжизненную руку Гюстава, будто это была всего лишь помеха на пути, лишний предмет. Каблук едва задел пальцы, но он даже не сбавил шаг. Приоткрыл дверцу. Петли тихо скрипнули, нарушив повисшую в комнате тишину. Внутри, за рядами аккуратно развешанных вещей и потайной панелью, скрывалось то, ради чего всё и затевалось. Агенты подошли ближе, инстинктивно сгущая круг за его спиной. Рафаил сидел, поджав длинные ноги, упираясь плечом в деревянную стенку, словно в окоп. В руках держал странную конструкцию: латунные цилиндры, тонкие стеклянные колбы, переплетённые медной проволокой, и небольшой механизм с рычагом и мембраной, похожей на диафрагму фотоаппарата. Провода уходили вглубь шкафа, терялись за панелью. Он моргнул, щурясь от света, будто его вытащили из подвала на солнце. — Ну наконец-то, — хрипло сказал скрипач. — Я уже начал сомневаться, что вы вообще живы. Ноги занемели. — Что это? — спросил Давид, глядя на аппаратуру в руках. — Брат мой. Ослеп чтоли? — пошутил Малек. — Остроумно. — Это то, ради чего всё это и было начато. Давид присвистнул. — Чёрт… — наклонился ближе, присматриваясь. — Это что, музыкальная шкатулка для сумасшедших учёных? Рафаил фыркнул. — Если бы. Это… усилитель. Микаэль нахмурился, разглядывая устройство. — Усилитель чего? Малек прикрыл дверцу шкафа наполовину, инстинктивно отгораживаясь от тела на полу, и только потом ответил: — Речи, голоса, — говорил спокойно, но в этом было что-то выжженное. — так сказать… записывающее устройство. Пока наши безумцы выбалтывали тайны… это всё писалось. Каждое слово. Рафаил поднял одну из колб. — Может, и не каждое, — откликнулся, склонившись над аппаратом. — Звук слабоват, но этого достаточно. Я не до конца завершил разработку. Аппарат ловит вибрации — шаги, голоса, даже дыхание, если рядом. — Ты всё это время был здесь? — Одри почувствовала, как по спине пробежал холод, тонкой струйкой, от затылка к пояснице. Мысль о том, что за тонкой перегородкой всё происходящее кто-то слышал, дышал с ними в одном пространстве, заставила кожу стянуться. Скрипач кивнул в сторону брата, не отрывая взгляда от проводов. — Сказал: «Если что пойдёт не так — слушай и пиши». Потом запер. Романтично, да? Малек стоял чуть в стороне, руки по швам, взгляд расфокусирован. — Мор хотел формулу. Отец — власть. А я… Я хотел, чтобы это всё им больше не принадлежало. Вот почему я сказал, что собрал всё, что хотел. Одри подошла ближе, скользнула взглядом по странному прибору, по тонким мембранам и дрожащим проводам, а потом посмотрела на Малека… долго, внимательно. Рафаил тем временем осторожно отсоединил контакты, выбрался из шкафа и бережно прижал аппаратуру к груди, как нечто хрупкое и бесценное. — Эй… взгляните, — раздался за их спинами голос Микаэля. Все четверо обернулись одновременно, по негласной команде. Блондин уже присел рядом с телом Гюстава. Двумя пальцами откинул ткань пиджака и осторожно, почти брезгливо, вынул из внутреннего кармана потёртый листок. Бумага выглядела старой, много раз сложенной и развёрнутой — хранила в себе то, ради чего некоторые готовы были убивать и умирать. Рафаил отвернулся: стоял, сжав челюсти, и смотрел в сторону стены, будто там было что-то важное. Смотреть на отца он не мог, и не хотел. Ненависть и сожаление сплелись в нём в узел, который пока не поддавался ни одному слову. Одри, напротив, подошла ближе. Опустилась на колени у трупа, юбки тихо зашуршали по полу. Смотрела не на безжизненное лицо архитектора, а на руки начальника, на этот листок, словно на живое существо. — Нашёлся, — пробормотала она. — Формула, — сказал Гроссо, развернув бумагу. — Но кусок оборван. Видишь? Он вырвал его в спешке. Почему торопился? Девушка округлила глаза. Сердце неприятно толкнулось в груди, и тут же отозвалось странной радостью. Они нашли. Пусть не всё, но нашли. Она тихо, нервно хихикнула, действие беладонны ещё действовало, и вырвала листок у блондина. Пробежалась по строчкам жадным взглядом, как по знакомому, но опасному языку. — Та самая, — пробурчала. — Даже в таком виде… этого слишком опасная штука. Малек, стоявший чуть поодаль, смотрел на неё внимательно, сверял выражение лица с тем, что происходило внутри него самого. — Тогда объясни мне одно, — произнёс Эйфель. — Почему на вас не подействовал экстракт беладонны? Из-за боли? Микаэль поднялся, стряхнул кровь с колен. — Да. Острая боль запускает защитную реакцию. Адреналин, резкий скачок давления, перегрузка нервной системы. Экстракт не может «зацепиться», когда мозг занят выживанием. — Ты видел, я прикусила язык. Это и спасло меня. А Давида я ущипнула за бок. — Значит… — Давид хмыкнул. — Иногда быть мазохистом полезно. — Это нужно спалить. Сейчас же. Никто не должен увидеть формулу. Даже такую — неполную, — заявила шатенка, поднимая взгляд от листка. — Согласен, — отозвался блондин. — Абсолютно. Давид в это время отошёл к столу, где лежало тело Мора. Наклонился, без особых церемоний обыскивая учёного: карманы, жилет, подкладку сюртука. — У Мора пусто, — сообщил спустя минуту. — Несколько монет. И всё. Никаких записей. Так… где тогда дневник? Микаэль задумался, потер переносицу. — Главное — мы нашли формулу и уничтожим её. Дневник… — он пожал плечами. — Уже вторично. Когда вы вернётесь, я продолжу поиски. Если он существует — я его найду. Миллер уже шла к камину. Тот давно погас, холодный, с серыми, мёртвыми углями. Она скомкала листок и бросила его внутрь, затем опустилась на колени и начала осторожно раздувать угольки, будто уговаривая их вспомнить огонь. — Ну же… — прошептала она. — Хоть один… Малек вынул из нагрудного кармана отца огниво с потёртым металлом и зазубринами на краях, которым Гюстав всегда прикуривал, будто подчёркивая свою незыблемую власть. Мужчина подошёл к любимой и присел рядом на корточки, оказавшись на одном уровне, без привычной дистанции. — Вот. Он чиркнул. В сухом звуке металла было что-то окончательное. Искра вспыхнула, и бумага загорелась мгновенно, словно действительно ждала этого касания. Огонёк побежал по краям, жадно пожирая строки, формулы, пометки, годы чужого безумия и одержимости. Они смотрели на это вдвоём, не отрываясь, как смотрят на ритуал или приговор, который уже нельзя отменить. Пламя быстро ослабло, свернулось внутрь себя и погасло, оставив после лишь тёплый пепел и серое ничто, рассыпающееся между угольками. Малек нарушил тишину первым. — Теперь ты свободна.

***

Впереди, под руку, шли Рафаил и Фелония. Ветер с Сены был резкий, он то и дело норовил сорвать шляпку с головы парижанки, и та, смеясь, прижимала её ладонью, уговаривала остаться на месте. Рафаил наклонялся к ней, что-то говорил, и она отвечала коротким смехом — лёгким, как шелест юбок. Позади шли Одри и Малек. Париж жил ожиданием: завтра открывалась Всемирная выставка. Братья Эйфели взяли на себя ответственность за открытие, просто потому что иначе было нельзя. В любом случае всё уже было готово: павильоны выстроены, механизмы отлажены, люди расставлены по местам. Им оставалось лишь следить за тем, чтобы каждая шестерёнка огромного замысла провернулась ровно так, как задумано. Новость о трагической смерти отца разлетелась мгновенно, словно искра по сухому воздуху. Соболезнования сыпались со всех сторон — официальные, дежурные, искренние и показные вперемешку. Мужчинам только и оставалось, что кивать в ответ, принимать сочувственные взгляды и пожатия рук, сохраняя на лицах сдержанное выражение скорби. Никто из окружающих не знал, какой ценой далось это спокойствие и сколько недосказанного навсегда осталось между ними и тем, кого теперь называли лишь «покойным месье Эйфелем». Город наполнялся людьми, словно сосуд, в который без остановки лили вино: туристы с чемоданами, инженеры, художники, журналисты, дамы в новых нарядах и господа с программками в руках. Все говорили о башне. О чуде. О будущем. Одри шагала твёрдо, каждый следующий шаг подтверждал её право быть здесь и идти именно вперёд. Малек держал её за руку не по правилам света и не ради приличий, а потому что так желал сам. Его ладонь была тёплой и надёжной, большой палец иногда едва заметно касался её запястья, проверяя пульс или просто напоминая о себе. От этого лёгкого прикосновения по коже пробегало тепло, не обжигающее, но такое настойчивое. Миллер не ускоряла шаг и не отстранялась, наоборот, движения становились ровнее. В этом молчаливом соприкосновении было больше доверия, чем в любых словах, и больше обещаний, чем они оба готовы произнести вслух. — Буду скучать, — вдруг заявил Эйфель, глядя перед собой. Агент усмехнулась и чуть сильнее сжала его локоть. — У нас ещё есть несколько дней. Я не хочу говорить о грустном. Не сегодня. Он кивнул. Они прошли мимо булочной, откуда тянуло кофе и табаком, мимо витрин с флагами и афишами выставки. — Давид точно вернулся домой? — спросил Малек, нарушая тишину. — Не стоит где-нибудь за углом, не шпионит? Шатенка рассмеялась. — Я помахала ему ручкой на последок. Микаэль его точно вернул обратно. Это было видно по его лицу. Такое… удовлетворённое. И знаешь, — она на секунду задумалась. — Он с облегчением вздохнул, когда оказался дома один. — И слава богу, — фыркнул художник. — Проведём последние дни без этого кучерявого хвостика. — Если он так тебе не нравится, — прищурилась девушка. — Зачем тогда его спас? Вернее… думал, что спасаешь. Ты же тогда чуть его не поцеловал, когда собирался делать искусственное дыхание. Мужчина остановился и посмотрел на неё с притворным возмущением. — Эй! Я это ради тебя сделал. Но ты права. Помер бы — и всё. Меньше кудрей на этом свете. Она потянула спутника за руку, останавливая окончательно. Не отпуская, поднялась на носки и легко коснулась губами уголка его рта, почти невесомо, как секрет. Ветер снова сорвал смех Фелонии, а Париж, полный огней и ожиданий, продолжал идти навстречу завтрашнему дню.

***

Площадь Марсова поля гудела, как улей, встревоженный солнечным жаром и человеческим ожиданием. И над всем этим — Башня. Она возвышалась, прорезая облака, как дерзкий вызов небу и прошлому. Железные фермы, переплетённые с математической точностью, отливали серым и золотым в солнечном свете. Люди, стоявшие у подножия, казались мелкими, игрушечными, и всё же каждый из них понимал: он присутствует при событии, о котором будут писать в учебниках. На помосте, обтянутом тёмным сукном, стоял Малек Эйфель. Высокий, в строгом костюме глубокого графитового цвета, с безупречно завязанным галстуком. Ветер трепал края его сюртука и пытался растрепать чёрные волосы, но он даже не делал попытки пригладить их. Серые глаза смотрели вперёд, без показного восторга. Когда сделал шаг к краю помоста, шум стих. Не сразу, сперва волна прокатилась по толпе, приглушая разговоры, шарканье ног. Журналисты, стоявшие в первых рядах, приподняли блокноты. Брюнет заговорил. — Господа, месье, дамы… Сегодня вы видите не просто сооружение из железа и заклёпок. Перед вами — доказательство того, что человеческая мысль способна тянуться выше страха. Перья заскрипели почти одновременно. Несколько журналистов переглянулись: фраза была хороша, её стоило сохранить слово в слово. — Всех пугали этой башней, — продолжал он, слегка приподняв подбородок. — Говорили, что она безобразна, что она ранит Париж, что она временное недоразумение. Но всякое новое всегда кажется угрозой тем, кто привык смотреть назад. Он на мгновение умолк. Ветер прошёлся по площади, как вздох. — Мы строили её не для того, чтобы затмить город, а чтобы показать: Франция не боится будущего! Толпа зааплодировала, и тут же аплодисменты подхватили другие. Мужчина заметно улыбнулся, но тут же вновь стал серьёзен. — Пусть эта башня станет символом не гордости, а дерзновения. Не власти, а ума. Он сделал шаг назад. Речь была окончена. Рафаил, всё это время стоявший рядом, выступил вперёд. Его фигура была менее внушительной, но в нём было что-то светлое, музыкальное, даже в том, как он держал руки. — Если брат мой говорил о разуме, то я скажу о сердце. Эта выставка — не только о машинах. Она о людях, о тех, кто играет музыку, пишет картины, создаёт красоту в мелочах. Пусть железо тянется к небу, но пусть и искусство не остаётся в тени. Он слегка поклонился. Аплодисменты на этот раз были теплее, искреннее. В стороне, чуть поодаль от помоста, Одри стояла рядом с Фелонией. Ветер трепал край платья девушек, и они придерживали его рукой. Взгляд Миллер прикован к Малеку, в груди сладко щемило, как от слишком вкусного десерта. — Он хорош, — сказала Ру, прищурившись от лучика солнца. — И знает это. Шатенка усмехнулась. — Он делает вид, что ему всё равно. Но сейчас… сейчас он счастлив. И счастлива я. Парижанка кивнула, переводя взгляд на свою половинку. — А этот… гордится не собой, а братом. Какие разные… эти Эйфели…

***

После официальной части толпа рассыпалась по павильонам, словно река, нашедшая новое русло. Стеклянные галереи сверкали, вывески манили надписями со всего света. В одном павильоне демонстрировали электрические лампы — белый свет казался неприлично ярким после мягкого газа. В другом — новые ткацкие станки, грохочущие и ритмичные, как механическое сердце. Американцы показывали усовершенствованный фонограф, и люди замирали, услышав записанный голос. Японский стенд был украшен лаками и шёлком, тонкими, как дыхание. Они шли вчетвером: Малек, Рафаил, Одри и Фелония, теряясь и находя друг друга среди толпы. — Видите вон тот двигатель? — сказала Одри, останавливаясь у массивной машины. — Через несколько десятилетий подобные будут приводить в движение целые города. Не паром. Электричеством. Эйфель старший скептически приподнял бровь. — Вы так уверенно говорите, мадемуазель, словно уже видели это. Она поймала взгляд Малека и улыбнулась. Всё было как тогда, при их первой встрече: тот же нахальный свет в глазах, то же ощущение, будто мир на мгновение сузился до этого короткого обмена взглядами. Хоть Рафаил и знал правду, для Фелонии эта тема так и не была поднята. Девушка осталась за закрытой дверью, нетронутой, сохранённой, не из обмана, а из тихого согласия оставить случившееся там, где ему и место. И Миллер была благодарна за это молчание так же сильно, как за саму улыбку, которой они сейчас обменялись. — Скажем так… я умею делать выводы. У витрины с первыми экспериментальными фотографиями, шептала брюнету в ухо, как люди научатся «оживлять» изображения. У стенда с химическими красителями — о том, как цвета станут ярче. Когда они вновь вышли под открытую площадку, тень Башни легла на них длинным, прохладным клином. Шатенка подняла голову. Железо уходило вверх, туда, где начиналось небо. — Красиво. Малек посмотрел не на Башню, а на неё. — Да, красиво. Ему показалось, что никакое чудо из железа не сравнится с тем, что стоит рядом и вот-вот исчезнет из его жизни.

***

Толпа размыкалась, уступая дорогу. Фел, подхватив Рафаила под руку, увлекла его в сторону музыкального павильона, где под тряпичным куполом демонстрировали новые акустические инструменты. — Идём, — крикнула она. — Я хочу видеть, как ты споришь с мастерами и доказываешь, что музыка — это не только винтики. Он рассмеялся и позволил увлечь себя вглубь павильона, где шум толпы растворялся в звуках струн. Возлюбленные остались вдвоём. Агент достала из маленькой сумочки фотографию — ту самую, где они были запечатлены вчетвером. Бумага была чуть потёрта по краям, а лица прожжёны, кроме её собственного. Вложила снимок ему в ладонь и мягко сжала пальцы поверх. — Я не смогу взять его с собой. А тебе… тебе пусть останется память. Он посмотрел на фотографию, затем на неё. Помолчал. Принял. Следом девушка сняла кольцо, что он когда-то надел ей шутя. — Нехорошо возвращать подарки, — пробормотал Малек, но не вернул обратно. Спрятал в наградном кармане. — Иначе никак. Пара отошла ближе к опорам Башни. — Теперь на ней столько людей, — сказал Малек, слушая чужие голоса. — А ещё недавно были только я и ты… на коленях. Миллер повернулась к нему, прищурилась. — Мм… можем повторить. Знаешь какой-нибудь укромный уголок? Художник оживился, приподнял брови. — Ммм, мадмуазель… до завтрашнего утра я буду только целовать тебя и ласкать до тех пор, пока ты не попросишь остановиться. — Я не попрошу. — Не играй со мной в эту игру. Ты проиграешь. Есть небольшой служебный павильон, склад для инвентаря. Устроит? Им не понадобилось много времени, чтобы добраться туда. Малек пробрался под юбки, закинул её бедро к себе на плечо, удерживая ногу с железной хваткой. Отодвинул пальцем кружевную ткань в сторону. Скользнули по внутренней стороне бедра, оставляя влажный след. Не стал медлить, язык нашел клитор — чувствительный, уже набухший от желания. Он водил им медленно, целенаправленно, с таким знанием дела, что у неё перехватило дыхание. Затем он изменил ритм, перейдя на быстрые, жадные движения, всасывая плоть губами. Пальцы руки впились в её бедро, оставляя отчетливые следы. — Малек… — Одри жалостливо стонала, цепляясь за карикатурную железяку позади. Мужчина ненадолго оторвался, чтобы посмотреть на неё снизу вверх. Глаза в полумраке павильона горели темным огнем. — Я хочу слышать, как ты теряешь контроль.