Глава 38. Самый горький поцелуй в её жизни

─────⋆⋅ ༶ ⋆˙⟡♡⟡˙⋆ ༶⋅⋆─────

Малек вынырнул из-под тяжёлых складок юбки, губы блестели влагой её удовольствия. Он не дал Одри опомниться, сильными руками подхватив под бёдра и усадил на холодную железную конструкцию. Металл был резко холодным сквозь тонкую ткань платья. — Ты будешь вспоминать меня? — спросил хрипло, расстёгивая пряжку своего пояса одной рукой. — Каждый чёртов день. Брюки упали, освобождая его член: твёрдый, напряжённый, с каплей на кончике. Мужчина направил его ей между ног, где всё было влажным и пульсирующим от недавнего оргазма. Ввёл одним движением, заполнив полностью. Тихий выкрик смешался с его низким стоном. Пальцы Эйфеля впились в бёдра агента, удерживая ту на месте, пока он сам начинал двигаться. — Ты так туго принимаешь меня. Я вдолблю в тебя самые лучшие воспоминания обо мне, мадмуазель Миллер. — Я тебя… люблю… — Подожди… рано ещё. Оставь признания на потом. Железная конструкция под ней скрипела в такт его толчкам. Брюнет одной рукой откинул её голову назад, обнажив шею, и приник губами к коже. — Вся моя… драгоценная. Резко захватил её губы своими, заглушая возможный крик. Его поцелуй был влажным, жадным, с лёгким укусом нижней губы, заставляющим вздрогнуть агента. Вход в павильон зашевелился: тяжёлая ткань дрогнула, отодвинулась, и в помещение кто-то вошёл. Парочка замерла, словно пойманная в капкан. Сердце ухнуло вниз, но их по-прежнему скрывал нагромождённый инвентарь, тени и металлические конструкции. Она дёрнулась, собираясь соскользнуть, отстраниться, вернуть между ними безопасное расстояние. Но Малек решил иначе. Даже если их увидят — это уже ничего не изменит. — Помолчи, — прошептал он прямо в губы: его дыхание смешалось с её испуганным. Решительно прикрыл ей рот ладонью и снова задвигался, не позволяя ни слову, ни звуку вырваться наружу. Глубже, настойчивее, бросая вызов самому присутствию незваного гостя. Его член скользил внутри неё. Страх накрыл мгновенно, холодным покрывалом, от близости чужого присутствия, от хрупкости момента. И всё же под этим страхом теплилось другое чувство: острое, запретное осознание того, что пути назад больше нет. — Нас же увидят, Малек… — Пусть смотрят, если найдут, — шёпот был едва слышен. — Пусть видят, кому ты принадлежишь. Шаги замерли, послышалось бормотание, затем стали удаляться. Ткань у входа упала обратно, оставив их в полумраке снова одних. Большой палец провёл по нижней губе Миллер, слегка припухшей от его укуса. — Ты такая беззащитная, когда боишься. Как же тебя агентом взяли? — Но раньше я ничем подобным не занималась на заданиях! Эйфель почувствовал, как её тело содрогнулось под его пальцами внизу, он не стал замедлять ритм, продолжая водить большим пальцем по чувствительному месту, доводя девушку до пика. Оргазм накрыл Одри волной, сдавленный стон ворвался ему в рот. Художник продолжал двигаться, его собственное напряжение росло с каждым толчком. Медленно вытащил свой член, оставив шатенку стонущую и пустой. Сделал несколько резких движений рукой, с низким стоном кончил на пыльные половицы павильона, в стороне от складок дорогого платья. Вытер руку о носовой платок, вынутый из внутреннего кармана. Застегнул брюки, поправил сюртук. — Вставай, — сказал спокойно, протягивая руку. Его пальцы обхватили девичье запястье, помогая спуститься с холодной железной конструкции. Сам поправил сбившиеся складки юбки. Приоткрыл ткань у входа, пропуская внутрь полоску тусклого парижского света. Мужчина вышел первым. Ничто в его облике не выдавало того, что произошло минуту назад. Подождал, пока Одри выйдет, и предложил ей руку, как подобает кавалеру. — Прогуляемся до фонтана. Свежий воздух... освежит мысли.

***

Солнце медленно скользило к линии горизонта, окрашивая Париж в медь и мёд. Свет ложился на гравий аллеи тенями, цеплялся за кроны деревьев. Воздух остывал, и вместе с ним стихал дневной гул — выставка оставалась позади, как шумный праздник, с которого они ушли раньше времени. Париж гудел, но влюблённые решили остаться в тени. Они шли рядом и почему-то молчали. Одри смотрела перед собой, на ровную дорожку, на женские шляпки впереди, на силуэты фонарей, которые уже начинали зажигать. В голове вертелись десятки фраз… острых, нежных, смешных, честных. Каждая казалась неподходящей. Малек шёл рядом, заложив руки за спину. Его шаг был размеренным, подчеркнуто спокойным. Только иногда он сжимал пальцы, удерживая что-то невидимое. — Одри… — Да? Они не остановились. Аллея здесь была тише, людей меньше, только редкие пары да усталые посетители, обсуждающие увиденное. — Я хочу сказать, — начал он, не глядя на неё. — Что всё, что между нами было… это лишь интрижка. Не зацикливайся на этом. Иди дальше. Найди себе нормального джентльмена. Такого, который не будет вести себя с тобой так, как веду я. Слова упали между ними, как монета на камень. — Ты хочешь поговорить об этом? — спокойно спросила девушка. — Я не закроюсь в себе и не умру от скуки. Брюнет усмехнулся. — От скуки — да. Шатен будет рядом. Это меня… раздражает больше всего. Агент чуть повернула голову. — О, совсем не волнуйся о нём. У него нет шансов. — Я не в праве указывать, — продолжил Малек. — Но выбирай кого угодно. Только не его. На ходу в него врезался плечом мужчина с туристической брошюрой в руках. Удар был сильный и наглый. Эйфель обернулся, ожидая хотя бы извинения, однако тот даже не остановился, прошёл дальше, будто сделал это намеренно. Художник вернулся взглядом к спутнице. — После тебя, — сказала она отчётливо. — У меня слишком высокие ожидания от противоположного пола. Не знаю, сможет ли кто-нибудь забрать у меня мысли о тебе. Он хмыкнул. — Я постарался на славу, чтобы ты как можно дольше думала обо мне. — Я составлю твой автопортрет в искусственном интеллекте, — добавила, будто между делом. — И поставлю на заставку в телефоне. Эйфель остановился на полшага, впервые за весь разговор. — В искусственном?.. — Не заморачивайся. Кивнув, снова тронулся с места. — У меня останется твой портрет, Одри. — Поставь его в кладовку и забудь. А лучше — продай. Тот усмехнулся, но в этой усмешке не было привычной дерзости. — Ты ужасно плоха в прощаниях, мадмуазель. — Это потому что мне не хочется этого делать. Малек украдкой посмотрел на неё. На то, как она идёт, как держит спину, как ветер трогает прядь волос у виска. Он знал — завтра её здесь не будет. Мужчина остановился так внезапно, что Одри едва не сделала лишний шаг вперёд. Развернулся, схватил её за запястье, притянул к себе, шагнул назад и упёрся бедром в холодную чугунную ограду. Решётка тихо звякнула, возмущённая тем, что стала свидетелем чужого прощания. — Малек… — начала она, но он уже наклонился. Поцелуй был жадным, губы тёплыми, знакомыми до боли. Миллер ответила сразу. Пальцы сами нашли его пиджак, сжали ткань — это было единственное, что удерживало её в этом времени. Это был самый горький поцелуй в её жизни. Потому что он был последним. Эйфель отстранился первым, словно отрывал от себя часть кожи. Только теперь он увидел её глаза: блестящие, грустные. Слёзы ещё не текли, но уже стояли, собираясь в уголках, предательски выдавая её. Художник поднял руку и большим пальцем смахнул одну — ту, что вот-вот должна была сорваться и скатиться по щеке. — Ты редко плачешь. Увижу тебя напоследок… слезливую. Она отвернулась, делая вид, что рассматривает узор решётки. — Это соринка в глаз попала. — Брехуха. Давай… Я провожу тебя. — Пожалуйста… — девушка повернулась к нему снова. Голос дрогнул, но она удержала себя. — Давай расстанемся здесь. Это прекрасное место, чтобы уйти своими дорогами. Аллея, освещённая фонарями, прохожие, далёкий шум выставки. Башня возвышалась неподалёку, темнея на фоне вечернего неба, как молчаливый свидетель всего, что они не сказали. Он взял её за руки. Крепко. Его ладони тёплые, родные, и от этого ей хотелось закричать. — Не оборачивайся, — сказал он негромко. — Если шагнёшь — уходи сразу. Она кивнула. Собрав в себе всё, что ещё оставалось от силы, насильно разорвала их сцепленные пальцы. Разрывала шов, который держал её здесь. Развернулась и пошла прочь: шаг за шагом, спина прямая, голова высоко. Каждый шаг отдавался внутри, как удар. Не обернулась. Даже когда сердце кричало сделать это. А Малек остался стоять у ограды, глядя ей вслед, пока силуэт не растворился в сумерках Парижа. И только тогда позволил себе закрыть глаза. Девушка шла быстро, мелкими, короткими шажками. Боялась сбиться с ритма — стоит замедлиться, и мысли догонят. Каблуки цокали по камню, подол платья цеплял вечернюю пыль. Прошла мимо двух женщин, горячо споривших у витрины. Их голоса срывались, французская речь летела острыми обрывками. — Вы совершенно невозможны, дрянь! — А вы — проститутка подзаборная! Одна вдруг с яростью швырнула в другую свою сумочку. Та отскочила, и спор перешёл в крики, полные яда. Агент даже не замедлила шаг. Ей хотелось вцепиться себе в голову, сжать виски так сильно, чтобы вытолкнуть изнутри все образы, слова, запахи. Миллер спешила домой. Хотя чем там было лучше? Тишина лишь усугубит. В тишине всегда слышно самое важное.

***

Дверь дома Микаэля распахнулась, с громким стуком ударившись о стену. Звук прокатился по гостиной, заставив присутствующих вздрогнуть. За столом сидели Микаэль и Луиза. На столе аккуратно расставленные блюда: глиняная форма с ещё тёплым яблочным пирогом, миска с тушёными овощами, ломти свежего хлеба, кувшин с водой и бутылка красного вина. В комнате пахло тестом, корицей и жареным луком. Служанка, в накрахмаленном фартуке, подскочила так резко, что едва не опрокинула тарелку. — Матерь Божья! — вырвалось у неё. Блондин поднял голову: светлые волосы были собраны небрежно, рука всё ещё держала вилку. — Ты вернулась так рано? — удивлённо произнёс он. — Я ждал тебя под утро. Садись, Луиза такой пирог приготовила. Он говорил спокойно, будто ничего не произошло, будто мир не треснул для неё только что. — Кстати… — добавил он уже тише. — Попробуй больше отдыхать. Утром я проверю твоё состояние, и если всё будет нормально, я верну тебя… Шатенка всё это время стояла на пороге, затем резко закрыла дверь. Замок щёлкнул очень громко. Она прошла мимо стола, не глядя ни на Микаэля, ни на Луизу. Как обиженный подросток, не способный объяснить, за что именно обиделся, она направилась в свою комнату. В комнате даже не стала зажигать лампу. Сделала несколько шагов и упала лицом в кровать, не заботясь о том, как это выглядит. Ногами сбросила туфли, почти не двигая телом. Те упали на пол со стуком. Платье смялось под ней, но ей было всё равно. В темноте слышалось только её дыхание, и где-то очень глубоко — боль, которой не находилось имени. Так пролежала некоторое время: неподвижно, лицом в матрас, пыталась вдавить в него всё, что не помещалось внутри. Время растянулось, потеряло очертания. Грусть медленно, почти незаметно, сменилась другим чувством — острым, колючим, требующим выхода. В дверь постучали. — Можно? — донёсся из гостиной осторожный голос Луизы. — Входите, — ответила Миллер, не поднимая головы. Дверь открылась, и мягкий, тёплый свет из гостиной лег на пол длинным прямоугольником. Агент не шевелилась, в этом неподвижном теле уже не было слёз — только напряжение, сжатое, как пружина. Луиза зажгла лампу и поставила её на тумбу. Желтоватый свет выхватил из полумрака смятую постель, отброшенные туфли, растрёпанные волосы. Вошедшая села рядом, сложив руки на коленях, собираясь говорить как с ребёнком. — Я просила месье Гроссо поговорить с вами. Но мужчины… такие мужчины. Он огрызнулся, что не знает, что вам сказать. — И потому пришли вы, — отозвалась обессиленная. Повернула голову, чтобы её было слышно, но взгляд остался где-то в стороне. — Не нужно так убиваться, деточка. Чувства приходят и уходят. Нужно лишь время. Это единственное лекарство. Вернёшься к себе и станет легче. Балкон был открыт настежь. Оттуда доносились голоса, далёкие крики — истерические, восторженные, пьяные. Где-то ближе раздались аплодисменты. Париж праздновал. Париж ликовал, не подозревая, что в одной из комнат этот праздник звучит как издёвка. Шатенка резко поднялась, подошла к балкону и с яростью захлопнула двери, так что стёкла дрогнули. Задвинула шторы, скрывая чёрный силуэт Башни — предательский, всевидящий. — Если вам нужно выговориться, — осторожно продолжила Луиза. — Я могу выслушать. Не держите в себе. Одри отошла к ширме: лёгкой, с тонкой тканью, расписанной блеклыми цветами. И вдруг ударила ногой. Перегородка хрустнула и повалилась набок. Дальше всё произошло быстро. Она схватила стул — тот с треском ударился о стену. С комода полетели книги, шкатулка с мелочью рассыпалась по полу. Стеклянный флакон духов разбился, наполнив комнату резким сладким запахом от которого затошнило. Миллер смахнула со стола подсвечник, опрокинула кресло, сорвала покрывало. Луиза вскочила. — Господи помилуй… Я принесу валерьяны! — воскликнула она и выбежала из комнаты. Уже из коридора раздался её встревоженный крик: — Господин Гроссо! Валерьяны! И побыстрее! Агент не останавливалась. С каждой разбитой вещью становилось легче — напряжение выходило наружу, дробясь вместе с фарфором и деревом. — Да почему всё так несправедливо?! — выкрикнула девушка, уже не сдерживаясь. — Единственный, кто так сильно меня зацепил… да блять! В дверях появился Микаэль вместе с Луизой. В руках у него был стакан, в котором плескалась жидкость. Он быстро поставил его на комод, окинул взглядом разгром и Одри. Не сказал ни слова. Подошёл ближе. Служанка первой рискнула приблизиться, осторожно взяла буйную за плечи. — Тише, деточка… тише… Микаэль встал с другой стороны, уверенно удержал её за руки, не давая снова что-нибудь схватить. — Хватит! Ты здесь! Ты в безопасности! Она дёрнулась, но силы уже были на исходе. Мужчина настойчиво усадил её на диван, женщина подала стакан. — Выпей, — сказал Микаэль. — Настойка полыни и ромашки. Снизит стресс. Завтра телепортация, ты себя с ума свести хочешь? Комната вокруг выглядела так, будто здесь прошёлся ураган. Одри смотрела на жидкость, потом всё же взяла стакан.

***

После полуночи её вырубило, просто выключило, как гаснет лампа, когда заканчивается керосин. Слёзы были выплаканы, злость выпущена, тело истощилось и наконец позволило себе забыться. Одри уснула лицом в подушку, просто исчезла из себя на несколько часов. Сквозь плотные шторы начал проступать слабый, едва заметный свет. Агент простонала, потому что рука, прижатая телом, онемела до неприятного покалывания. С трудом пошевелилась, подтянула ноги и замерла, прислушиваясь. Где-то далеко всё ещё кричали, перекликались — Париж не спал даже на рассвете. Она приоткрыла глаза. Раннее утро: солнце ещё не взошло. Спала Миллер не в своей комнате, ночью перешла в спальню Давида. Свою накануне разворошила до неприличия. Отрешённо потёрла глаза и перевернулась на бок. — Неужели вы не нагулялись… сраные парижане, — пробормотала хрипло. Голова была ясной, а тело отдохнувшим, не смотря на внутренне состояние. — Спасибо нашему аптекарю, — добавила себе под нос. — У него есть всё от всех болезней. От любви только не вылечил… Надо бы ещё тяпнуть ромашечки перед возвращением. Оттягивать неизбежное смысла не было, села на край кровати, затем шустро встала. Быстро сняла ночнушку и нагая шагнула к стулу, где лежала одежда, взятая впопыхах при смене комнаты. Натянула штаны. — Надеюсь… рубашки Давида ещё в шкафу? Бюстгальтера, случайно, у него тут нет? С голым торсом распахнула дверцу шкафа. Запах чужой одежды: мыло, парфюм. Так пах бывший муж. Агент сняла белоснежную рубашку Давида и надела. Ткань была плотной, хорошей — ничего не просвечивало, и это почему-то немного успокоило. — Раздражаете меня своим весельем, — буркнула в пустоту. — Нужно было не оставаться… уже бы дома куковала. Поспешно подошла к окну и одним движением отдёрнула шторы. — …Откуда столько дыма? Серые и чёрные пятна поднимались к небу тут и там. Где-то гуще, почти чёрные, где-то — тонкие, размытые. Они не рассеивались, а, напротив, множились. Девушка распахнула балкон, в лицо ударил запах гари, перекрывающий всё: и утренний аромат из булочной, и навоз. Она ринулась вперёд, почти влетела животом в перила и перегнулась, всматриваясь вниз. Улица была пуста. И тут — ржание коня: из-за угла вылетело бедное животное, с выпученными глазами. Под её балконом пронеслась повозка с сеном, привязанная к скакуну, и она горела. Огонь пожирал сухую солому, искры летели в стороны. — Малек… — вырвалось у неё. Шатенка отпрянула от перил и босая вбежала в гостиную. Сердце колотилось так, будто снова начиналась миссия. Пусто. Ни Луизы. Ни Микаэля. Стол, за которым вчера ужинали, был убран: они не завтракали. — Что происходит?..