Глава 39. Алая река

─────⋆⋅ ༶ ⋆˙⟡♡⟡˙⋆ ༶⋅⋆─────

Одри выбежала на соседнюю улицу и резко замедлилась. Пусто. Та самая улочка, где обычно уже с рассвета стучали каблуки, ругались извозчики и пахло кофе из лавки на углу, оказалась мертво пустой. Ни голосов, ни шагов, ни привычного скрипа ставней. — Так… — агент оглянулась, в коротком движении было что-то надломленное. — Значит, все эти крики… всё это время я принимала боль… за веселье? Слова застряли в горле, будто кто-то резко сжал его изнутри. Осознание накрыло не сразу, а волной. — Боже… Боже… Боже… Сорвалась с места, не думая, не оглядываясь, подчиняясь страху, бежала сломя голову, не выбирая дороги. Недлинный каблук то и дело проваливался во втоптанную сухую землю. Воздуха не хватало, дыхание сбивалось, жгло в груди, а сердце колотилось так, что удары отдавались в висках, заглушая все мысли. Мир вокруг расплывался, превращаясь в рваные пятна света и тени. Бежала туда, где дым поднимался гуще. Она заметила горящую лавочку: маленькая, прижатая к стене, с навесом и вывеской, обугленной по краям. Огонь уже переполз на деревянное здание рядом, облизывая ставни, пожирая сухие балки. Стекло в окнах лопнуло, и оттуда валил редкий, едкий дым. Одри свернула за угол, и тут же остановилась, будто наткнулась на невидимую преграду. Первый человек. У кирпичной стены, в тени, была девушка. Она полусидела, облокотившись спиной о холодную кладку, ноги были вытянуты неловко, одна чуть подвернута, юбка сбилась, открывая грязные, исцарапанные щиколотки. Голова запрокинута, подбородок дрожал. Раненная была жива: грудь поднималась с усилием, губы едва шевелились, пытались что-то сказать, но звук так и не рождался. Пальцы с обломанными ногтями, судорожно царапали камень, оставляя влажные, тёмные следы. Миллер ринула к ней так резко, словно толкнули в спину. Та даже не заметила, как подломились ноги: колени ударились о землю, боль отдалась вверх, но агент не издала ни звука. — Я сейчас помогу, — вырвалось автоматически, голосом агента, а не женщины. — Не вынимайте осколок. Так кровь не будет… Шатенка уже тянулась к ней, когда последовал удар. Женщина дёрнулась, пальцы судорожно сжались в попытке ухватиться хоть за что-нибудь. Одри с ужасом увидела, как осколок уходит глубже, будто живой, будто сам ищет путь внутрь. — Не двигайтесь! Она отпрянула, нога скользнула по луже крови, и тут же рухнула назад, ударившись копчиком. Холод мгновенно прошиб позвоночник. Отползая, не сводя глаз с раненой, чувствуя, как внутри поднимается липкий, первобытный страх. — Опять это безумие… Газ?.. Это из-за газа? Те же сумасшедшие глаза, — агент не понимала, где раненая могла его вдохнуть и кто её ранил? — От самой оранжереи… Как она вообще дошла? Почему здесь никого нет? Где все? Вариантов было слишком много. Не рискуя, вскинула руку, прикрыла нос локтем, задержала дыхание и резко поднялась на ноги. Сначала позади со звоном осыпалось стекло, а потом что-то глухо плюхнулось вниз — тяжело, безжизненно, как два мешка с картошкой. За её спиной выпали из окна два тела. До этого они боролись, яростно вцепившись друг в друга, как звери. Теперь всё закончилось падением. На третьем этаже зияло разбитое окно. Створки беспомощно болтались, подоконник был усыпан стеклом. Мужчины вылетели оттуда сцепленные, как единое тело, и с тяжёлым звуком ударились о землю, поставив последнюю точку в этой схватке. Тот, что был снизу, больше не шевелился. Голова его неестественно лежала на камне, и под затылком быстро темнело пятно крови. Второй ударился лбом о чужую бороду, кожа лопнула, кровь потекла по лицу, заливая глаза. Он застонал, и всё же он поднял руку. Медленно. С усилием. И принялся бить по неподвижному телу под собой. Одри застыла. Это уже не была драка, это было безумие. Сразу заметила: тот, кто выжил после падения, был искалечен. Нога лежала под углом, рука вывернута так, что окровавленная костяшка прорвала кожу, разорвав плоть острыми краями, словно бумагу. Он должен был кричать. Любой нормальный человек орал бы, захлёбывался, бился в агонии. Но тот лишь морщился. Лицо его дёргалось, челюсть ходила ходуном, губы беззвучно шевелились. Глаза стеклянные, блуждали, пока не нашли новую цель. Её. Нащупал Одри взглядом. Не человека — добычу. И пополз. Цеплялся здоровой рукой за булыжники, отталкивался единственной целой ногой, оставляя под собой тёмную влажную полосу. Камни скользили, пальцы срывались, но он упрямо тянулся вперёд, в нём осталась только одна команда — двигаться. С другой стороны улицы женщина, та самая, что ещё дышала, судорожно вогнала осколок в себя глубже. Остаток стекла скрежетнул о кость у основания живота, и Миллер услышала этот звук, не предназначенный для человеческого слуха. Раненная утробно застонала, не прекращая движение. Безумцы двигались навстречу друг другу. Два тела, оставлявшие за собой красные дорожки, тянулись по камню, будто сама улица вскрылась и кровоточила. Агент отступила на шаг, потом ещё на несколько. И тогда по негласному согласию два тела нашли друг в друге новую точку расправы. Теперь ползли друг к другу, навстречу смерти. Женщина сдалась первой. Простонала в последний раз что-то неразборчивое, и уронила голову в грязь. Лицо осталось повернутым в сторону, глаза полузакрыты, рот приоткрыт. Тело застыло в нелепой, унизительной позе, якобы её бросили, не удосужившись уложить. Но раненый мужчина не остановился, дополз, перевалился через неподвижное тело, нашёл рукой камень: тяжёлый, мокрый от крови, и несколько раз ударил по затылку. Без необходимости. Просто потому, что мог. Одри не вырвало, но внутри что-то сжалось и осело. Воздух стал неприятным, словно с металлическим привкусом. Девушка резко развернулась и бегом юркнула на другую сторону улицы. У коновязи остановилась, врезавшись в стену, сорвала с себя рукав, не думая о внешнем виде. Намочила в мутной стоячей воде, и плотно обвязала нос и рот. Узел затянула на затылке так туго, что заболели виски. «Если здесь есть что-то в воздухе… Если оно всё ещё здесь… неужели газ распространили не в оранжерее?» Дышала неглубоко, как учили когда-то давно. Сердце билось часто, страх не парализовал — он вел. Одри оглянулась ещё раз.

***

Девушка оказалась там, где вчера простилась с Малеком. То же место — вытоптанная аллея, низкий кованный заборчик, аккуратно подстриженный газон, который теперь был изуродован следами паники. Земля вспучилась: несколько часов назад её рвали руками. Ткань афиш, ещё утром обещавших чудо инженерной мысли, клочьями болталась на столбах. Глупо было надеяться, что Малек простоял здесь всё это время. Париж не замирает. Люди не ждут. Даже влюблённые не стоят сутками на одном месте, будто персонажи дешёвой пьесы. И всё же она пришла. Проверить. Убедиться. — Чёрт… где он? Надеюсь не там... — поглядела в сторону главной площади. Ответом был крик. Не один, сразу сотни. Пронзительных, сорванных, звериных. Он накатывал волнами со стороны башни, усиливался с каждым шагом, будто сама земля под ногами кричала вместе с людьми. Агент пошла дальше. Белая рубашка уже давно перестала быть белой: пыль, пот, чужая кровь, мазки ладоней, которыми кто-то цеплялся за неё, умоляя о спасении. Рукав снова смочила в фонтане и туго намотала на лицо. Дышать всё равно было тяжело, но так немного безопаснее. Брюки липли к коже, туфли на тонком каблуке скользили по мостовой, но она не сбавляла шаг. По пути находила тела. Мужчина в сюртуке, с аккуратно подстриженными усами лежал лицом вниз, пальцы судорожно сжимали пустоту. Старуха в светлом платье, разорванном на груди, с застывшим выражением ужаса, потому что до последнего не верила, что это происходит с ней. Рядом — мальчик лет десяти, прижавшийся к её боку. Одри перестала считать. Иногда попадались и живые. Некоторые слушались. Большинство — нет. — Домой! — приказывала она, хватая их за плечи. — Немедленно домой. Закройте окна. Заприте двери. Не выходите! Теперь же вокруг неё лежали сотни тел. Аллея, ещё вчера залитая смехом и музыкой, стала кладбищем. Газовые фонари горели неровно, их свет дрожал, отражаясь в лужах крови. Вручную их было некому выключить. — Неужели… возле башни эпицентр? — прошептала Одри. Злость вскипела внезапно, горячо, до дрожи в пальцах. Резко пнула ногой железный кованый заборчик вдоль газона. Металл жалобно звякнул. Этот звук привлёк внимание. Сбоку, на затоптанной тропинке, шёл мужчина: прихрамывал, тяжело опираясь на трость. Лицо его было серым, глаза — мутными, но пока ещё осмысленными. Агент резко стянула рукав с лица, и крикнула: — Месье! Спрячьтесь дома! Немедленно! Закройте вход, окна, не выходите без нужды! Поспе… Тот вздрогнул, будто от резкой взбучки, и вдруг побежал на неё. Хромота исчезла, трость полетела в сторону. Его рот растянулся в неестественной форме, из горла вырвался сиплый вой, будто собаке наступили на хвост. Миллер выругалась сквозь зубы, резко натянула влажный рукав обратно на лицо и сорвалась с места. Каблуки стучали по камню, сердце колотилось в висках. Мчалась по аллее, к башне, к крикам, к источнику этого безумия, чувствуя, как за спиной раздаётся топот — мужчина бежал, а за ним, словно почуяв движение, поднимались другие. Некоторые из них столкнулись в схватке друг с другом. Эйфелева башня вырастала впереди, словно скелет гиганта, воткнутый в тело Парижа. Её железные ноги утопали в хаосе: люди дрались, кусались, рвали соседей руками, ножами, камнями. Кровь стекала по ступеням временных помостов, смешивалась с грязью. Грудь сжало. — Малек… — вырвалось у неё, едва слышно. — Хоть бы ты был дома. Хоть бы ты был дома! В безопасности. Она свернула к павильонам. Там ещё гремела музыка, вернее, её посмертный отголосок, упрямо цеплявшийся за воздух. Подросток шагал медленно, нелепо, к его ногам были привязаны барабанные тарелки. С каждым движением они сталкивались, звенели, скрежетали — не мелодией, а грубым, навязчивым тактом. Шаг — удар. Его походка превращала тело в механизм, а дорогу в мерный счёт, от которого дрожала тишина. Музыка больше не звучала, но ритм продолжал идти, шаг за шагом, как наказание, от которого нельзя отстать. Теперь же павильоны напоминали рассадник болезни: людей там было не меньше, чем у башни, но двигались они иначе… беспорядочно, рваными траекториями, каждый слышал свою собственную, неслышную другим команду. Отступать Одри не собиралась. Найти Малека — вот что оставалось единственной задачей. Всё остальное потом. Если будет это «потом»… Агент двигалась быстро, осторожно, держась на расстоянии от плотных скоплений людей, постоянно оглядываясь, ловя малейшие признаки того, откуда тянуло газом сильнее. Даже через влажную ткань на лице чувствовала себя не защищенной. — Следи за ветром. Не иди против него. Не заходи в низины, — бубнила себе под нос. Белая рубашка липла к спине, каблуки давно перестали быть неудобством — она не ощущала ног, только ритм движения и напряжение в груди. Мысль всплыла сама собой, тяжёлая, холодная, и она её озвучила: — Мор мёртв. Гюстав и Кассиэль мертвы! Значит, они не могли продолжить своё деяние. Тогда кто? Она замедлилась, прижалась спиной к стенке павильона, выглядывая из-за края. Несколько человек толпились у входа, пока один из них не задушил второго. Женщина в разорванном платье царапала ногтями стеклянную витрину, оставляя белые полосы, надеясь прорваться сквозь неё наружу. — Если Мор мёртв, значит, либо у него был запасной план… либо соучастники. Значит, кто-то ещё… кто-то, кто знал формулу. Или хотя бы принцип. Слегка втянула воздух ноздрями, стараясь не паниковать, и двинулась дальше, крадучись. — Идеальное место чтобы заразиться — это башня. Но источник явно не один. Если распыление шло волнами, если кто-то корректировал направление… Посмотрела на флаги над павильонами: те дрожали, наклоняясь в одну сторону. — Ветер часто меняется. Агент сместилась левее, обходя толпу по дуге. — Эйфель… если ты жив… — сжала пальцы в кулак, ногти больно впились в ладонь, возвращая ясность. — Я найду тебя! И того, кто это устроил. Даже если придётся пройти через весь этот ад.

***

*Глава от лица Малека

День их прощания:

Одри обернулась. А Малек остался стоять у ограды, глядя ей вслед, пока силуэт не растворился в сумерках Парижа. И только тогда позволил себе закрыть глаза. Они распрощались всего несколько минут назад, а внутри бушевало так, будто прошла целая жизнь. Эйфель стоял там же, где она исчезла — среди фонарей, свет которых делал лица прохожих усталыми, чужими. Он не шевелился. Даже ветер, трепавший края его сюртука, казался чем-то лишним, недостойным этого мгновения. — Чего ты ждёшь? — зло спросил он себя. — Что она вернётся? Что передумает? Она ведь думала об этом, могла остаться. Но не осталась. Смирись. И он не имел права просить. Просить отказаться от будущего, от её мира, от самой себя — преступление. Эта мысль резанула особенно больно: «А если бы она сама решила…» Брюнет резко отвернулся и пошёл к башне. Шёл быстро, сердито, желая обогнать собственные сомнения. Проходя мимо павильона, где они в последний раз принадлежали друг другу, даже не повернул головы. Смотреть — значит признать, что это было прощание. — Нужно выпить, — бросил себе вслух. Это был единственный знакомый ему способ заглушить боль: позволить алкоголю размыть контуры мыслей, сделать их менее острыми, менее личными. Он знал, где вечерами играл Рафаил. Знал давно, и никогда туда не ходил. Считал унизительным сидеть в дымном кабаке, кивая в такт музыке собственного брата, словно один из случайных слушателей. Но сегодня был иной день. Сегодня гордость казалась чем-то смешным и ненужным. Путь привёл его сам. Чем ближе подходил, тем чаще слышал ругань. Не обычную парижскую брань, а злую, резкую, будто люди сбрасывали маски. Трое мужчин начали толкаться, а рядом с ними их дамы смеялись без причины. Малек поморщился: «Люди любят казаться цивилизованными, пока их держат стены и правила. Но стоит выпустить их на свет — и яд, спрятанный под кожей, выползает первым. Дикари.» — подумал он. Без колебаний толкнул дверь кабака. Внутри было жарко и тесно. Газовые лампы коптили, дым висел плотным слоем под потолком. Все столики были заняты, стулья сдвинуты, люди стояли плечом к плечу. Запахи дешёвого вина, пота, мокрой шерсти, жареного мяса — смешивались в один тяжёлый ком. Чтобы протиснуться к стойке, пришлось идти боком, извиняться, а иногда не извиняться вовсе. — Виски, — коротко сказал он хозяину. Тот кивнул, даже не взглянув в лицо. Стакан оказался в его руке раньше, чем он успел подумать. Малек сделал глоток, в груди стало теплее, но не легче. Двинулся сквозь толпу на звук. Скрипка звучала чисто, вызывающе: не для кабака, не для этих людей. Музыка жила своей жизнью, Рафаил вырезал пространство вокруг себя, куда не проникал ни дым, ни крик. Малек увидел его не сразу. Брат стоял на небольшом возвышении, в простой тёмной жилетке, с распущенными до плеч волосами. Он улыбался, смычок в его руке двигался легко, будто продолжение тела. В этот миг младший Эйфель был живым как никогда. «Вот так он выглядит, когда мир не давит»,— подумал художник с неожиданной завистью. Раф заметил брата. Когда серые и голубые глаза встретились, музыка на мгновение дрогнула. Музыкант нахмурился, словно увидел призрак из детства — тот, что приходит не пугать, а душить. Он не перестал играть, но улыбка исчезла. Малек поднял стакан в немом приветствии и сделал ещё глоток. — Да… Сегодня я здесь. И это худший из всех возможных дней. За стенами кабака, Париж начинал сходить с ума. И они ещё не знали, что совсем скоро музыка оборвётся криком.

***

Эйфель старший стоял снаружи, прислонившись спиной к потрёпанному деревянному фасаду кабаре. Сама по себе улица была узкой и сравнительно тихой — весь шум, смех и пьяное бесстыдство вываливались наружу только отсюда: заведение изрыгало своих посетителей на мостовую. Остальные дома давно привыкли: их окна по вечерам закрывались плотнее, а хозяева делали вид, что не слышат ни хохота, ни брани, ни признаний в любви, которые утром никто не вспомнит. Газовый фонарь потрескивал над головой, бросая дрожащий свет на пьяниц. Откуда-то тянуло кисло-сладким запахом вина. Рафаил вышел, аккуратно сложил скрипку в чехол, боясь потревожить инструмент резким движением, и только потом прикрыл за собой дверь. Музыка внутри тут же стала тише. Он подошёл к брату и прислонил футляр к стене рядом. — Тужишь? — спросил без улыбки. Малек даже не повернул головы. — А ты как думаешь? Музыкант хмыкнул, будто ответ был очевиден. Вокруг них кипела жизнь: пьяные голоса, хриплый смех, чьи-то руки на чужих плечах, попытки танцевать прямо на улице. После выступления всем было весело. — Где Фелония? — спросил старший, наконец отлепившись от стены. — Домой пошла. Сказала, голова болит, — младший брат помедлил, потом добавил: — Было видно… она тоже расстроена из-за отъезда Одри. — Да… Наверняка, — Малек сделал ещё глоток, хотя стакан был почти пуст. Виски жёг, но не помогал. — Если хочешь, — продолжил Раф. — Я сам проконтролирую, как завершается празднование. Всё оборудование должны убрать в палатки и павильоны. Знаешь, как они любят бросать всё где попало. — Нет! Всё нормально. Пошли. — Ты уверен? Ты сегодня… Не похож на себя. — А на кого я должен быть похож? — усмехнулся криво. — На счастливого сына Франции в год великой выставки? Без отца и… Рафаил знал, когда брату лучше не возражать. Художник допил стакан залпом, поставил его на перевёрнутую бочку у стены и вытер губы тыльной стороной ладони. Скрипач подхватил инструмент, и они пошли рядом, плечо к плечу, как в детстве: без слов, но в одном направлении. Первые дерущиеся попались им буквально через две сотни метров. Двое мужчин сцепились на газоне, зеваки кричали подбадривая. Малек бросил на них быстрый взгляд и отвернулся. — Сегодня пьяных больше, чем фонарей. Драчуновразняли быстро. Нашёлся кто-то трезвее, сильнее, крики стихли и толпа рассосалась. Но те, кто уже вдохнул газ, не унимались. Еще одна женщина в тёмной накидке вцепилась ногтями в лицо спутника не узнавая любимого. Глаза у людей были странные, блестящие, лихорадочные, словно отражали не свет фонарей, а что-то внутреннее, гнилое. Рафаил замедлил шаг. — Малек… — негромко буркнул он. — Тебе не кажется, что это… не совсем пьянство? Тот нахмурился. В груди неприятно кольнуло. Он хотел сказать «нет», это просто ночь, просто алкоголь, просто люди. Но память услужливо подбросила слова Миллер и причину её миссии. Со стороны башни, раздался первый длинный крик, разрывающий глотку орущему. Малек резко остановился. — Дьявол… не может быть! Он вдруг ясно представил свою Одри среди этого хаоса. Сердце ухнуло вниз. «Только бы ты была подальше отсюда… А если нет? А если ты, как всегда, в эпицентре самого ужаса?» — Нужно к башне! — твёрдо заявил Рафаил, всматриваясь в темноту, где крики становились отчётливее. Малек резко повернулся к нему. — Ты слышишь, что там творится? Это не драка в кабаке и не перебравшие туристы. Туда нельзя идти напрямик. Нужно в обход. И дыши реже, не так глубоко. Музыкант нервно сглотнул, снял цилиндр и прижал его к лицу, словно плотная ткань могла защитить лёгкие от невидимой угрозы. Жест был наивный, но поможет ли? — Ничем не пахнет. И дыма нет. Никакого задымления… Старший Эйфель усмехнулся без тени веселья. Покопался в воспоминаниях. — Ты и не почуешь эту дрянь. Я впервые столкнулся с этим в оранжерее… — он на секунду прикрыл глаза. — Люди сходили с ума на моих глазах. Просто вдруг… ненависть и кровь. Зрелище было ужасное, мне кажется, они бы не остановились, пока не перебили бы всех. — Но люди у башни… — Рафаил побледнел. — Иди, — оборвал его старший брат. — Беги к Фелонии. Постарайся уберечься от этой дряни. Запрись. Закрой окна. Скажи ей не выходить ни под каким предлогом. — А ты? — Я проверю, что происходит. Потом к Одри. Ночь длинная, мы разберёмся. Постарайся не помереть. — Ты тоже, брат. Он похлопал того по плечу, как перед дуэлью, и побежал в сторону дома Ру, не отрывая цилиндра от лица. Художник прикрыл рот и нос локтем, ринулся в сторону башни. Париж ещё не понял. Ночь только начиналась. Кареты продолжали катить по булыжникам, словно ничего не случилось. Темнота делала происходящее менее отчётливым, скрывала первые трупы в тени деревьев, прятала дикарей, что уже душили, кололи, избивали тех, кто оказался рядом. «Ты художник, Малек. Ты пишешь свет, тени, улыбки. А сейчас стоишь среди крови и не знаешь, что делать. Если с ней что-то случится — ты даже не успел попросить её остаться.» Брюнет не подошёл близко, хватило ума остановиться у края рощицы, откуда открывался вид на площадь. То, что он увидел, заставило его застыть. Сотни людей… нет, не людей… тел… двигались беспорядочно. Ползали на коленях, бились о металлические опоры, оставляя на них тёмные разводы. Мужчины методично пинали лежащего, забыв, зачем начали. Парижанка в дорогом платье рвала ногтями собственное лицо, а потом набросилась на прохожего, вцепившись зубами ему в щёку. Ни дыма. Ни запаха. Только безумие. — Господи помилуй… кто всё это устроил? Отец… ты знал? Или тебя использовали? — в груди вспыхнула ярость: горячая, ослепляющая. — Если это газ — значит, есть источник. Если есть источник, его можно остановить. Я не агент, не военный. Но я Эйфель! И я не позволю, чтобы железо моего отца стало памятником резне. Рядом раздался хруст, Эйфель резко обернулся. Из-за дерева вывалился мужчина, вытянув руки, словно слепой. Малек отступил, стараясь не дышать глубоко. — Не провоцируй. Не смотри в глаза. Не двигайся резко, — говорил себе. Но пузатый вдруг рванулся вперёд. Брюнет увернулся в последний момент. Чужие пальцы скользнули по его плечу, разрывая ткань сюртука. Он ударил нападавшего локтем в шею, затем коленом в живот. Тот согнулся, но не отступил, издал странный, сиплый звук и снова бросился. — Да ты не чувствуешь боли… — сквозь зубы процедил Малек. Схватил валявшуюся на земле палку: обломок от ограждения, и со всей силы ударил мужчину по виску. Тело рухнуло. Эйфель тяжело дышал, хотя старался этого не делать. — Если это по всему городу… С силой стукнул кулаком по стволу дерева. Кора содралась, боль обожгла костяшки. «Если я её найду — не отпущу. Пусть ненавидит. Пусть презирает. Я не переживу второго прощания, даже если первое было добровольным.» Ринулся сквозь чащу, обходя основную площадь, стараясь не попадаться на глаза обезумевшим. Ветки хлестали по лицу, а в темноте неподалёку раздавались удары и всхлипы. Он не знал, дошла ли она до дома. Не знал, жива ли.