XXXIII

Внук (Азизе Асланбей)

— Прошу вас, ханым, проходите! — Фатих Кайхан, директор приюта для сирот, привстав со стула, кивнул ей и жестом указал на кресло, стоящее напротив его стола. Азизе кивнула, быстро огляделась кругом и заняла предложенное ей место. Честно говоря, она уже и не надеялась на успех, ведь прошло целых долгих пятнадцать лет. Да, она не прекращала поиски, потому что, несмотря ни на что, в глубине души все же надеялась на чудо. Однако, чем больше проходило времени, тем чаще закрадывалась в голову мысль, что все зря, наверное, ее бедного внука и впрямь уже нет в живых. А может быть, на самом деле он погиб тогда, той жуткой ночью пятнадцать лет тому назад, просто врачи, опасаясь гнева семьи Асланбей и, как следствие, краха своей собственной репутации, придумали ту дикую версию про похищение. — Итак, Айше ханым, — начал директор, — я должен вам сказать, что был весьма удивлен, когда ваш человек позвонил мне и сообщил о цели вашего визита. Азизе, попросив директора о встрече, на всякий случай не стала называть свое настоящее имя. Вернее, когда-то имя, коим она представилась, действительно принадлежало ей, но сейчас, кроме нее, о нем почти никто и не помнит. — Я лишь выполняю просьбу своей родственницы, Фатих бей, — сказала Азизе. — Да, — кивнул Фатих бей, — именно это, признаюсь, меня больше всего и удивило. Ведь дело в том, что Азизе Асланбей некогда сама распорядилась судьбой малыша. Хотя… конечно, с той поры прошло много лет, и подобное, знаете ли, случается. Люди, так скажем, стремятся переписать свое прошлое. — В некотором роде, — проговорила Азизе, внимательно разглядывая Фатих бея. Главное сейчас — не сболтнуть лишнего, пусть лучше Фатих бей так и продолжает говорить сам. Таким образом у нее есть прекрасная возможность узнать наконец, что же тогда произошло, верны ли ее догадки. — Я, видите ли, эту историю знаю лишь в общих чертах, — сказала она, — Азизе мне рассказывала только о том, что ей бы хотелось узнать, все ли с мальчиком в порядке. Не нуждается ли он в чем-нибудь… Ну, при условии, что ребенок, о котором идет речь, действительно тот самый. Что именно он родился в ее семье пятнадцать лет тому назад. Я лишних вопросов не задавала, вы сами понимаете, дело тут очень деликатное… — Да, конечно, — кивнул Фатих бей. — Но, как я уже упомянул, подобная история, увы, не нова, и я не был удивлен, когда узнал обо всем. Азизе ханым не могла допустить, чтобы пострадала честь семьи, сами знаете, как люди ее круга дорожат своей репутацией. А тут такой конфуз: невестка опозорила ее сына внебрачной связью, а потом еще и забеременела от другого. Не знаю уж об участи той несчастной, но ребенка было решено отдать на воспитание в другую семью. Как говорится, от греха подальше, с глаз долой… Азизе невольно вздрогнула: какая жестокая насмешка судьбы, ведь некогда она сама намеревалась поступить именно так, только, разумеется, не с Асланом… — Да, все так и было, Фатих бей, — стараясь не измениться в лице, проговорила она, — но потом Азизе ханым решила все же разузнать о судьбе малыша. Вот только следы его давно потерялись, что и вызвало беспокойство. — Что ж, ее можно понять, ханым! — вздохнул Фатих бей. — Ваши старания, разумеются, будут вознаграждены, — вкрадчиво произнесла Азизе. — О, право, не стоит! — развел руками Фатих бей. — Он встал, достал из шкафа потрепанную кожаную папку, положил ее на стол, раскрыл, достал несколько документом и протянул Азизе. — Вот, Айше ханым, посмотрите сами: здесь офциально оформленный отказ от ребенка, который Азизе ханым подписала сама — по доверенности, переданной ей сыном и невесткой; выписка из детского дома в Урфе, именно оттуда мальчика перевели к нам; и копия заявления об опекунстве, которое было подано семьей Карахан. Именно они воспитывали Аслана до недавнего времени. Сейчас, после гибели Дженгиз бея, Аслан, как ни прискорбно, вынужден вернуться в наш пансион, но уже скоро он станет совершеннолетним… Азизе довольно долго рассматривала якобы собственноручно поставленную подпись. Что ж, тому, а точнее, той, кто устроил и разыграл этот дьявольский спектакль, не откажешь в хитрости и изворотливости. Если бы Азизе не видела эту чертову бумагу в первый раз в жизни, и если бы не небольшая неточность: после зигзагообразного росчерка в конце подписи она обычно ставила точку, которая на этом заявлении отсутствовала, — можно было бы подумать, что этот проклятый отказ действительно подписан ее собственной рукой. Дата рождения была, разумеется, изменена, Фюсун не придумала ничего умнее, как прибавить три дня, хорошо хоть год не стала менять, это было бы уж совершенной глупостью. Да и семья Карахан — еще одно совпадение. Если Азизе правильно помнила, то именно так звали ближайшего приятеля Орхана Бакырджиоглу. Интересно, посвятила ли Фюсун супруга в свои планы, знает ли он обо всем. И — самое главное — зачем она все это устроила? Впрочем, догадаться легко: судя по всему, она не простила Азизе «потерю дома и состояния Асланбеев», ведь еще тогда, когда она уезжала из Мидьята, то клялась отомстить. А помимо всего этого есть еще Азра. Да, Фюсун отказалась от дочери, но кто знает, что еще могло прийти в ее ненормальную голову! Вполне возможно, спустя столько лет она захотела разузнать что-либо о судьбе девочки, а после вообразила себе невесть что, выискав таким образом лишний повод для неприязни и мести Азизе. Когда врач сказал ей тогда о том, что случилось, Азизе, разумеется, догадалась сразу, чьих рук это дело, но что-либо предпринимать было поздно. Прежде всего она не хотела, чтобы ее дети и близкие связывались с этой ненормальной. Она желала оградить их от нее и от ее глупой мести. Азизе надеялась сама все уладить, но время было упущено, а потом она все больше и больше убеждалась, что месть Фюсун, к несчастью удалась. Она лишила Азизе внука, и Аллах ведает, жив ли он. Судя по тому, что никаких следов найти не удалось, приходилось признать, что вряд ли. — Скажите, Фатих бей, а нет ли фотографий ребенка? — спросила она. — Ну, чтобы я могла… показать Азизе ханым. — Извольте, — пожал плечами Фатих бей. — Он вновь раскрыл папку и достал несколько фото. — Вот эти сделали на детском празднике, здесь ему пять, и его как раз только-только привезли сюда. А здесь — десять, это окончание учебного года. Именно тогда, кстати, его и забрали под опеку. Азизе посмотрела на фотографию, и не смогла сдержать дрожь в руках, потому что на нее смотрел маленький Ахмет. Точь-в-точь таким он был в этом же возрасте: точно так же хитро улыбался, будто замыслил какую-нибудь проделку и хмурил брови, будто размышлял, чтоб бы сказать родителям в свое оправдание. — Благодарю, Фатих бей. Азизе ханым, как вы и договаривались, предала прядь волос его родной сестры. Для анализа… За это вам так же заплатят сколько нужно. — Я помню, Айше ханым. Все сделаем, тем более, что это будет даже легче, чем можно представить. Мальчик состоит на учете, поэтому… — На учете? — настороженно взглянула она на Фатих бея. — Да, я вам сейчас все объясню. Вы, кажется, хотели взглянуть на него? — Если можно… — Конечно, занятия уже закончились, и воспитанники сейчас во дворе. Идемте со мной… Азизе покидала Диярбакыр чрезвычайно взволнованной. Да, никаких сомнений нет, наконец-то поиски увенчались успехом. Она отыскала своего родного внука. После стольких лет, бессонных ночей и кошмаров можно было бы успокоиться. Самого страшного не произошло, хвала Аллаху! Азизе распорядилась насчет анализа ДНК, но по большому счету он и не нужен. Когда Фатих бей привел ее в пустой игровой зал, окна которого выходили на спортивную площадку, и показал на высокого темноволосого подростка, стоящего около скамейки и беседующего с двумя девочками примерно его возраста, Азизе вновь не смогла совладать со своими чувствами. Она невольно вздрогнула, когда Аслан повернул голову в их с Фатих беем сторону. Если прибавить ему мысленно еще лет пять-восемь, представить, что он станет чуть шире в плечах, отпустит усы и зачешет волосы назад, потому что «его бесят эти кудри», — получилась бы копия Нихата. Таким Азизе увидела его в первый раз в дверях гладильной в особняке Асланбеев…

***

Когда Султан забеременела во второй раз, Ахмет, казалось, воспрял духом и прекратил вести себя как невыносимый, капризный подросток. Он и прежде время от времени начинал, как говорится, куролесить, особенно после смерти Нихата. Ахмет вбил себе в голову, будто Азизе «наплевала на память о покойном муже» и предпочла вычеркнуть его из памяти. В принципе, нельзя сказать, что Ахмет так уж неправ, она действительно предпочла бы забыть о Нихате навсегда, если бы у нее была такая возможность. Вот только истинную причину этого Ахмет, разумеется, не знал. Да, конечно, об их с Нихатом взаимоотношениях сыновья могли бы догадаться, особенно это касалось Али. Азизе была уверена, что младший сын в той или иной степени был в курсе, что его мать с отцом, мягко говоря, не ладили между собой, особенно в последние годы, ведь в отличие от братьев он жил с Азизе и Нихатом под одной крышей. Но вот о том, что произошло в день гибели Нихата, и почему, собственно, Азизе уничтожила, как выражается, Ахмет, память о нем, было известно лишь самой Азизе и бедняжке Эсме. Больше о мерзости, что сотворил Нихат, никто не узнал. Азизе решила что так будет лучше для всех: для Эсмы, для нее самой и для сыновей. Пусть помнят отца таким, каким он старался быть для них: по мере сил заботящимся об их благополучии, пусть временами несколько грубоватым, но все же по-своему любящим их. Если бы они узнали правду, то лишились бы покоя, Ахмет так и вовсе не поверил бы, пожалуй… А уж если бы о той истории стало известно кому-либо еще, то и вовсе позора не оберешься… Свою будущую жену Ахмет, как он сам опять же выражался, «подцепил» в Анкаре, без труда очаровал ее и привез с собой в Мидьят. Вскоре выяснилось, что Султан беременна, и она пришла к Азизе искать помощи и защиты, поскольку страсть Ахмета несколько поугасла, а остаться одной с ребенком на руках было страшновато. Разумеется, Азизе не могла бросить своего внука на произвол судьбы, и твердо заявила Ахмету, что он обязан позаботиться о ребенке. По крайней мере признать его, дать свою фамилию и содержать. Ахмет на это заявил, что раз такое дело, то лучше уж жениться на Султан, ведь «если что — никогда не поздно развестись». Азизе не стала его отговаривать, поскольку ей показалось, что женившись, Ахмет остепенится наконец, прекратит пить, гулять, таскаться по притонам и возьмется за ум. Ей очень не нравилось, что сын все больше и больше увлекается подобным образом жизни, но никакие разговоры, уговоры и даже угрозы на него, увы, не действовали. Он же сын своего отца! Пожалуй, в упрямстве и нежелании признавать свои ошибки Ахмет даже превзошел своего родителя. Рождению Генюль Ахмет совершенно не обрадовался. Он твердил, что «не ожидал такого подвоха», поскольку хотел мальчика. — Разумеется, — недовольно ворчал он, — это только Мехмету у нас вечно везет! Даже тут… Вон, у него сын родился, так почему ж я-то такой невезучий?! — Прекрати, Ахмет, — не выдержала Азизе, когда один раз услышала признания сына, — не гневи ты Всевышнего! У тебя есть дом, семья, жена и дочь, — все, о чем человек может только мечтать! Как тебе не стыдно пренебрегать своим же собственным ребенком?! — Хватит, мама, — поморщился он, — не начинай! Я же хотел как лучше, чтобы ты… Ты была бы куда довольнее, если бы у тебя появился еще один «наследник фамилии Асланбей»! — Не говори ерунды! — одернула она его. Так или иначе, но к малышке Генюль Ахмет поначалу не проявлял никакого интереса, возможно, ко всему прочему он таким образом срывал злость и на Султан, к которой к тому времени охладел. Теперь он, особенно если принял, как говорят, на грудь, начинал плакаться старшему брату (Мехмет раз сам ей признался), что Султан окрутила его, женила на себе, а он не смог отвертеться, поэтому-то сейчас ему приходится «расхлебывать кашу, что сам же заварил». Плюс ко всему у него «еще и девка родилась». Вот был бы сын, Ахмет, глядишь, и смирился бы со своей участью. Когда же Султан объявила о второй беременности, Ахмет безумно обрадовался. Он подарил жене целых четыре золотых браслета, распорядился раздать еду бедным и даже стал уделять время дочке. Однажды Султан поехала к врачу на осмотр и попросила Азизе присмотреть за Генюль пока ее не будет. Вообще-то она могла бы и не просить, Азизе и без того не оставила бы внучку без присмотра… Она усадила малышку в коляску и вывезла во двор. Прогулявшись немного, Азизе взяла девочку на руки, покачала на качелях, а потом посадила к себе на колени и принялась играть с ней новенькой игрушкой — пищащим резиновым котенком, которого подарил малышке Али. В этот момент вернулся из офиса Ахмет, он подошел, сказал, что проверил все отчеты, как Азизе его просила, там все в полном порядке. Она кивнула, хотела было спросить его по поводу поставок материалов на новую стройку, но тут Генюль вдруг рассмеялась и протянула отцу свою игрушку, пролепетав при этом: «На!» — Ишь ты… — смущенно улыбнулся Ахмет и погладил Генюль по голове. — Ну, что же ты, — усмехнулась Азизе, — бери, ведь дочка для тебя подарок приготовила, правда, моя хорошая? Скажи: «Возьми, папа, поиграй со мной!» — На! — повторила Генюль и протянула к отцу ручонки. Ахмет аккуратно, будто фарфоровую куклу, взял девочку на руки, подмигнул ей и поцеловал в щечку. Затем вновь передал ее Азизе и заторопился в дом… Но с того дня Азизе стала замечать, что Ахмет частенько помогал Султан гулять с дочкой, стал звать ее по имени или же «маленькая моя», а не «эта» или того хуже — «чертова плакса». Он без конца твердил о том, что скоро снова станет отцом, и уж в этот раз у него точно родится сын и наследник. — Не сглазь! — полушутя, полувсерьез говорил ему Мехмет. — А вдруг опять дочка? — подкалывал Али. — Ну вас! — отмахивался Ахмет. — Это вы того и гляди сглазите! Еще они с Султан завели привычку обсуждать имя будущего ребенка за ужином. Ахмет, как заведенный, талдычил, что его сына будут звать Нихатом. Но Султан никак не желала соглашаться, говорила, что имя это ей не нравится, да и вообще, зачем называть ребенка именем трагически погибшего человека. Вдруг у него тоже будет несчастливая судьба? Так, во всяком случае, говорила ее покойная тетушка… — Бабкины предрассудки! — отмахнулся от жены Ахмет. — Я бы не сказала… — задумчиво протянула Азизе. Честно говоря, ей тоже меньше всего хотелось бы, чтобы внука назвали Нихатом и не только из-за «бабкиных предрассудков». — Ну, мам, я не удивлен, знаешь ли! — пробормотал Ахмет. — Назовите тогда уж Ахметом, — предложил вдруг Мехмет. — В твою честь. И потом, так ведь звали папиного дедушку, которого он очень любил, разве нет? Таким образом ты почтишь его память, папа оценил бы, я уверен. — Ахмет все же немного лучше, — пожала плечами Султан. — Да? — нахмурился Ахмет. — Ну… я не знаю… Султан однажды призналась по секрету, что хотела бы назвать мальчика Асланом, и попросила помощи. Пусть Азизе сама выберет имя ребенку, Ахмет ведь наверняка не станет ей перечить, и она сможет дать внуку имя, которое понравится всем. Азизе рассмеялась и согласилась вступить в «сговор с Султан». Аслан ведь и впрямь очень красивое имя. А потом случилась трагедия. Тем вечером Азизе вернулась домой чуть раньше обычного, поскольку ей удалось закончить все дела в компании безо всяких проволочек. Мехмет приехал как раз перед ужином, а Али еще два дня назад отпросился в гости к своему приятелю. — А где Ахмет? — спросила у Мехмета Султан, когда все сели за стол. — Сказал, что у него возникли неотложные дела, и он придет чуть позже, — пожал плечами Мехмет. — Ясно! — вздохнула Султан. Азизе же нахмурилась: — Опять за старое, что ли, принялся? — проворчала она. — Снова эти его якобы «дела», от которых я, честно признаться, давно устала! Придется побеседовать с ним в очередной раз. Хотя, конечно, толку никакого! — Не переживай, мама, — улыбнулся Мехмет, — он просто хотел до конца проверить и утвердить проект нового развлекательного комплекса. Подрядчики ведь уже найдены, они торопят… Я хотел сам все уладить, но Ахмет уперся, сказал, без меня обойдется. — Если так… — развела руками Азизе. — Что ж, приятного всем аппетита! Султан мгновенно помрачнела, услышав их разговор, и за все время, пока они ужинали, не проронила ни слова. Дильшах же и вовсе к столу не вышла, якобы у нее разболелась голова, да еще и Миран раскапризничался, поэтому она осталась с ним. После ужина Азизе решила немного отдохнуть, а чуть позже (к тому времени уже почти совсем стемнело) вышла во двор, подышать свежим воздухом. Во дворе она обнаружила Мехмета, который играл с Мираном: катал его на игрушечной лошадке, приговаривая, что храбрый всадник сейчас поймает всех своих врагов. Миран заливисто смеялся, повторяя при этом: «Папа! Быстрей!» Азизе улыбнулась, увидев их, но вместе с тем, сердце вдруг заныло, как и всякий раз, когда она видела, как Мехмет возится с мальчиком. Он обожал Мирана, называл его своим «самым храбрым львом» и «единственным смыслом жизни». Да и сам Миран тянулся к отцу, радовался, когда видел его, любил, когда Мехмет играл с ним и даже отказывался укладываться в кровать до тех пор, пока не придет отец. Да, было время, когда Азизе хотела раскрыть сыну глаза, сказать ему всю правду, но это было давно, когда Миран еще не родился. Теперь же слишком поздно, потому что Мехмет никогда не смирится и не сможет принять эту слишком горькую правду. Он ни за что не простит ни Дильшах, ни саму Азизе. Потерять своего любимого сына она не хотела и не могла, выходит, остается только смириться и надеяться, что правда эта отныне навеки похоронена. — Ба-буш-ка! — обрадованно воскликнул Миран, заметив ее и помахав рукой. Совсем недавно он научился произносить это слово именно так — медленно, нараспев и по слогам. Теперь стоило ему увидеть Азизе, он громко звал ее и начинал хныкать, если она по тем или иным причинам не могла подойти к нему. — Да, бабушка, посмотри скорее, как наш Миран ловко скачет на своей лошадке! Да, сынок? — улыбнулся Мехмет. — Латка! — кивнул Миран. — Ло-шад-ка! — четко проговори Мехмет. — Латка! — упрямо тряхнул головой Миран и нахмурил бровки. Азизе подошла ближе и погладила мальчика по голове. В эту минуту он отчего-то удивительным образом сделался похожим на Мехмета… Лошадка ему, судя по всему, надоела, потому что он вопросительно посмотрел на Мехмета и произнес: — Папа, ручки! — Да, иди ко мне на ручки, мой хороший! — засмеявшись, проговорил Мехмет и подхватил мальчика на руки. Миран обнял его за шею и положил голову ему на плечо; Мехмет повернулся к Азизе, собирался что-то сказать, но тут во двор выбежала Дильшах. — Мехмет, поздно уже и холодно к тому же, а Миран без курточки! Ведь я же просила тебя не тащить его во двор в такое время, дай его мне скорее, ему пора спать! — Я и без тебя знаю, что мне делать! — огрызнулся Мехмет. Дильшах забрала у него разом скуксившегося Мирана, крепко прижала его к себе и пробормотав еле слышно: «Доброй вам ночи, Азизе ханым!» — умчалась в дом. — Курица безмозглая! — в сердцах воскликнул Мехмет сжав кулаки и глядя вслед удаляющейся Дильшах. — Можно подумать, я желаю зла собственному ребенку! — Мехмет, — тихо проговорила Азизе, погладив его по плечу, — не надо так… преувеличивать! Мальчику и впрямь пора уже спать, а то разгуляется, потом не уложишь, режим собьется… Это плохо прежде всего для него. — Если вы сейчас же не прекратите это безобразие и не ляжете в кровати, то завтра целый день просидите взаперти! — печально улыбнувшись, проговорил Мехмет. — С этими словами ты заходила в комнату, когда мы с Ахметом дрались подушками. Она засмеялась и взъерошила сыну волосы: — Вы тут же ложились и закрывали глаза, как и положено послушным мальчикам. Но стоило мне уйти… — Потом ты возвращалась, — кивнул Мехмет, — и следующей угрозой было позвать отца. А когда это не действовало, отец приходил сам. — Да, — кивнула Азизе, — если у него было хорошее настроение, он начинал кидаться подушками вместе с вами. — Но чаще мы все же решали не рисковать, потому что отец мог и шлепнуть нас разок-другой, чтобы «не доводили мать и его самого до нервного срыва». Ладно, мам, — он поцеловал ей руку, — я пойду. Ты права, уже поздно и… Спасибо тебе! Спокойной ночи! — Спокойной ночи, дорогой! Азизе с трудом удалось заснуть, поскольку ее не покидали мысли о Мехмете. Его семейная жизнь явно висела на волоске: Дильшах с трудом терпит мужа, не желает подпускать к ребенку, ведет себя так, будто этот дом для нее — тюрьма, из которой нет выхода. Впрочем, она очевидно ощущает себя именно так. Азизе уже и не пыталась достучаться до этой женщины. В свое время, когда сын без памяти влюбился в Дильшах, и вбил себе в голову, что она — единственная и неповторимая, а потом решил во что бы то ни стало жениться на ней, Азизе пошла у него на поводу. Ей показалось, что, отвадив Хазара Шадоглу от Дильшах она поможет и ей тоже, а не только собственному сын. Рядом с Шадоглу ее уж точно ничего хорошего ждать не могло, ведь каков отец, таков и сын — это же очевидно! Хотя, конечно, главным для Азизе было счастье собственного ребенка. Она пыталась внушить Дильшах, что в этом союзе будет немало преимуществ. В конце концов Мехмет предложил ей официальный брак, в отличие от ее распрекрасного Хазара, а что до неземной любви… Такая любовь весьма опасна, она же сжигает тебя дотла. Ну и вообще, любовь и брак — это далеко не одно и то же… Ей казалось, Дильшах услышала ее тогда, но сейчас Азизе все чаще думала: а не совершила ли она ошибку? Кроме того, на тот момент она еще не знала о Миране. Проснулась она от шума в коридоре: слышались шаги, громкие голоса, детский плач и чей-то истошный крик. Азизе быстро встала, накинула халат и вышла из комнаты. Али с Мехметом тащили под руки упирающегося Ахмета, который сыпал ругательствами и, к гадалке не ходи, еле-еле стоял на ногах. Дильшах, дрожа всем телом, жалась к стене и прижимала к себе отчаянно кричащего Мирана. Из-за приоткрытой двери в спальню Ахмета и Султан слышался плач маленькой Генюль… — Отпусти меня, ты, придурок! — крикнул Ахмет и попытался ударить Али, но тот оказался проворнее и заехал ему по уху: — Заткнись уже! — рявкнул он на Ахмета, чего раньше за ним практически никогда не водилось. — Куда вы меня тащите?! — попытался он вырваться. — Ахмет, хватит! — выкрикнул Мехмет. — Иди уже, и так натворил… Дильшах, что ты встала?! — обернулся он к жене. — Иди к ней быстрее, не хватало только маму разбудить! — заметив ее, Мехмет осекся и отвел взгляд в сторону. — Что здесь творится? — подошла к ним Азизе. — Ой, Азизе ханым… там… — пискнула Дильшах, покрепче прижав к себе Мирана. Мехмет с Али тем временем затолкали Ахмета в старую спальню Нихата, которая служила теперь Ахмету, как он сам любил выражаться, комнатой для отдыха. Он иногда запирался там, чтобы посмотреть телевизор, выкурить пару сигарет и выпить кофе в одиночестве, чтобы никто к нему «не лез с глупостями». Султан лежала на полу; платье было разорвано, из носа шла кровь, губа разбита, и — самое ужасное — след от горячего утюга на боку. Утюг валялся рядом вместе с гладильной доской и ворохом детских вещей. — Аллах всемогущий, что здесь было?! — воскликнула Азизе, бросаясь к Султан. — Дочка, ты слышишь меня?.. Султан?.. О нет! — у Азизе затряслись руки, она почувствовала, что сейчас чувств лишится, когда она заметила кровь и внутренней стороне бедер Султан. — Эсма! — закричала она. — Дильшах! Не стой столбом! Звоните скорее врачу! Пока они сидели в полупустом больничном коридоре у дверей реанимации, Али не отпускал ее руку. Время от времени он бросал на нее обеспокоенный взгляд, спрашивал, все ли в порядке. Азизе кивала, говоря, что не о чем беспокоиться, лишь бы с Султан и ребенком ничего не случилось. Мехмет остался дома вместе с Ахметом, который, кажется, немного пришел в себя. Дильшах вместе с кухаркой Фидан присматривали за детьми. Мальчик родился раньше срока, он был очень слаб, и потому его поместили в специальное отделение для недоношенных детей. Увидеть им его не позволили, поскольку врачи, как им с Али объяснили, все еще борются за его жизнь. Жизни же Султан, хвала Аллаху, ничего не угрожает, уже завтра ее переведут из реанимации в палату, но придется как можно аккуратнее сообщить ей о ребенке… Домой они с Али вернулись утром, Азизе чувствовала, что еще немного, и она попросту упадет от усталости. Али с Мехметом ушли пить кофе, чтобы хоть немного взбодриться, Дильшах спала в детской вместе с Мираном и Генюль. Мехмет рассказал, что дети не могли заснуть до самого рассвета, и они с женой пытались их успокоить, отчего у него у самого глаза слипаются. Ахмет по-прежнему сидел комнате для отдыха, опустив голову и сжав ладонями виски. Когда Азизе вошла к нему, он поднял взгляд, вновь потупился и спросил, рассматривая свои ботинки: — Мам, ну… как там?.. — Что тебя интересует? — холодно осведомилась Азизе. — Султан… и… Азизе подошла к нему, взяла за подбородок, заставляя вновь взглянуть ей в глаза: — Что ты натворил, последний ум пропил, да, Ахмет? Твоя жена в реанимации, а твой сын… — ее голос дрогнул, — он… — Что с ним? — глухо спросил Ахмет. — Врачи не дают никаких прогнозов. Он родился недоношенным, очень слаб, и один Аллах ведает, что теперь будет! Ахмет застонал, закрыв лицо руками. — Неужели все-таки понял? — спросила Азизе. — Мам, — покачав головой, проговорил Ахмет, — не надо, прошу тебя, ты хотя бы не мучай меня! — Ах, это ты, значит, мучаешься, а я-то думала — твоя жена, которую ты чуть не убил! — Мама, перестань! — поморщился Ахмет. — Неужели ты на самом деле считаешь меня таким чудовищем и думаешь, что я сделал это нарочно? — взглянув на нее исподлобья спросил он, после чего обиженно поджал губы. — Какая разница, нарочно или нет? — всплеснула руками Азизе. — Или ты всерьез полагаешь, что это тебя оправдывает? — Я же не хотел этого, мама! — вновь вскинул голову Ахмет. — Я вчера перебрал… в баре, плохо помню вообще, что я делал… что говорил… — Да, — не удержавшись, издевательски протянула Азизе, — излюбленные отговорки: я не хотел, я не подумал, я был пьян! Весь в отца! — Мама, — раздраженно дернул плечом Ахмет, — отца-то уж не приплетай сюда! И… да, да, ты права, я виноват, но… — Никаких «но», Ахмет! Ты понимаешь, что если твоя жена заявит на тебя, ты отправишься за решетку? А всем нам, включая между прочим, твоих собственных детей и племянников, нельзя будет даже на улицу показаться. Конец всему! Нашей репутации и нашему будущему. И это я еще молчу, что о судьбе твоего сына нам осталось только молиться! Мальчик… истинный наследник нашей фамилии! — прошептала она, чувствуя, как по щекам потекли слезы. — Перестань, мама, ну хватит уже, прошу тебя! — взмолился Ахмет. — Можешь мне не верить, но мне и впрямь очень плохо, я действительно не хотел, чтобы все так случилось! Мне жаль… Ты же знаешь, как я ждал сына! Что до Султан, то у нее ума не хватит заявить на меня. Кроме того, если она это сделает, то остаться здесь уже не сможет, а значит, больше не увидит дочь. Так что насчет этого не переживай! — Что ж, тогда молись, Ахмет, проси у Всевышнего прощения за этот грех! И благодари Его за свою дочь, ради благополучия которой жена, может быть, пожалеет тебя. — Мама… — он хотел было взять ее за руку, но Азизе сделала вид, что не заметила и ушла, оставив сына наедине со своими мыслями. Султан перевели в общую палату только через два, при этом у нее, как оказалось, сменился лечащий врач. Тогда Азизе это не насторожило, хотя и показалось несколько странным, что прежний доктор так резко решил уволиться и исчезнуть в неизвестном направлении. Сама же Султан повторяла только одно: она хочет увидеть своего сына, почему ей не дают даже взглянуть на него. Азизе решила поговорить с врачом, выяснить, каково на самом деле состояние ее внука, а заодно узнать, нельзя ли все же Султан хотя бы мельком взглянуть на ребенка, потому что ей было настолько плохо, что впору было начинать всерьез беспокоиться за ее рассудок. Врач усадил Азизе в кресло в своем кабинете, взглянул, словно на умалишенную и заявил, что совершенно ее не понимает. Затем он заявил, что она сама якобы устроила все таким образом, что ребенка забрали на воспитание уже целых два тому как! Когда Азизе вновь обрела дар речи, первым ее желанием было пристрелить идиота. Затем, кое-как справившись с собой, она сумела все же вытянуть из него нужные сведения: тот самый первый лечащий врач Султан все и организовал, именно ему Азизе ханым будто бы хорошо заплатила, и он «чисто исполнил свою работу». Азизе тут же распорядилась начать поиски и, разумеется, ей пришлось действовать в тайне от своих детей и от Султан, потому что они попросту не вынесли бы подобного известия. Султан, чего доброго, еще и поверила бы в дикую историю, в ее-то состоянии… Азизе верила, что у нее получится быстро найти внука и вернуть его родителям. Они бы ничего не узнали, и все было бы хорошо. Но к несчастью, этим планам не суждено было сбыться. Ей удалось напасть на след только через несколько недель: в приюте Мардина появился ребенок, от которого отказались родители, но чуть позже выяснилось, что это был вовсе не ее внук… Пришлось сказать Султан, Ахмету и всем остальным, что малыш не выжил. Честно говоря, с годами Азизе и самой стало казаться, что самое страшное все же произошло. Если даже и не в стенах больницы, то там, куда увезли несчастного младенца. Ведь он же был слишком слаб, как утверждали врачи. Тем не менее она все равно не опускала руки, продолжая искать, думая при этом лишь об одном: однажды она все же найдет Аслана, и тогда, возможно, сын и невестка простят ее за вынужденную ложь. Когда Султан узнала о гибели сынишки, она прорыдала несколько дней, кричала, что выбросится из окна, потому что ей больше незачем жить, швыряла стаканы и пузырьки с лекарствами в Ахмета, который пришел навестить жену, называла его убийцей и клялась отомстить. Азизе она тоже прогоняла, обвиняла в том, что та «покрывает своего сына, которому место в аду», и просила просто дать ей умереть. Азизе села подле Султан, взяла за руку, крепко сжала ее ладонь, изо всех стараясь не разрыдаться. Перед глазами вдруг встала такая же больничная палата, ряд пузырьков и склянок на прикроватном столике, испуганные глаза Ханифе, и две медсестры, которые крепко держали Азизе за руки, пока врач делал ей укол. Сама же Азизе кричала, что они солгали, все неправда, ее малыш жив, он хочет есть, он плачет, пусть ее отпустят к нему, она хочет взять его на руки… Султан провела тогда в больнице больше месяца, врачи настаивали, что ей необходимо соответствующее лечение, иначе все могло окончится куда хуже, она была на грани помешательства. Слава Аллаху, вскоре ей стало значительно лучше, она вернулась домой, снова занялась воспитанием дочки, и даже с Ахметом, который разом притих и присмирел после всего, что произошло, попыталась кое-как, но все же наладить отношения. Исключительно ради дочери, не уставала подчеркивать Султан.

***

Поднявшись с кресла, Азизе подошла к окну. Что ж, выходит, не зря она все эти годы не опускала руки. Жаль, что Ахмет не дожил до радостного дня, но по крайней мере Султан и Генюль непременно воссоединятся со своим сыном и братом. Возможно, когда-нибудь, в который раз подумала она, невестка с внучкой смогут простить ее, как и сам Аслан… Теперь осталось только удостоверится до конца, что он действительно ее родной внук, отправить его сначала на лечение (у мальчика, как ей объяснил директор приюта, ряд проблем неврологического характера), а затем — дать ему достойное образование. К тому времени, с помощью Всевышнего, разумеется, наверняка уже будет покончено с местью негодяю Насуху, ради которой Азизе все еще живет на этом свете, а заодно уж, если повезет, можно будет и с Фюсун поквитаться. Таким образом ее близким больше ничего не будет угрожать, и она воссоединит наконец семью. Даже если сама погибнет, это ничего не изменит: счастье наконец-то вернется в этот дом. — Бабушка! — она не заметила, как Миран вернулся и вошел в комнату. Приблизившись к ней, он осторожно тронул ее за плечо. — Что-нибудь случилось, что с тобой? — обеспокоенно спросил он. — Нет, Миран, ничего, все хорошо! — стараясь казаться спокойной, ответила Азизе. — Тогда почему ты плачешь? — продолжал допытываться Миран, взяв ее за руки и вглядываясь в ее лицо. — Разве у меня могут быть другие причины для слез, Миран, кроме тех, о которых вы все и без того давно знаете? — сказала она. — Я ведь столько лет не могу навестить могилы моих сыновей… Но каждый день вижу их во сне, обнимаю, говорю, как сильно люблю их! А потом просыпаюсь… Миран поцеловал ей руку и прижал ладонь к своей щеке: — Не надо, бабушка, прошу тебя! Ты же сама меня учила, что мы должны быть сильными. День, когда твои слезы высохнут недалек, ты же знаешь! Я же давно пообещал, что те, кто заставил тебя страдать и горько плакать, пожалеют об этом. Я спрошу с них за каждую твою слезинку, как и за смерть моих отца и матери. Даже не сомневайся! Азизе, улыбнувшись сквозь слезы, погладила Мирана по щеке: — Я никогда в тебе не сомневалась, внук мой, и не буду! — Вот и хорошо! — просиял Миран. Он обнял ее, как в раннем детстве, положил голову ей на плечо и прошептал: — Не плачь больше, не надо, бабушка! Все у нас с тобой получится, запомни, потому что ты — самая лучшая на свете! Закусив губу, Азизе крепко прижала его к себе. С самого раннего детства он так говорил, когда хотел подбодрить, если видел, что она загрустила или чем-то озабочена. И всякий раз, слыша эти слова, Азизе чувствовала, как часто начинало биться сердце, поскольку в такие минуты Миран, как никогда, напоминал ей Мехмета. Пусть такого не могло быть и возможно, она сама все это выдумала, но в такие минуты ей неизменно становилось легче. Она понимала, что сделала нечто большее, чем просто отомстила Насуху Шадоглу, забрав у него внука в обмен на жизнь ее несчастного маленького Хазара. Она действительно сделала из Мирана настоящего Асланбея. Он ведь на самом деле стал таковым. Отныне он для нее столь же дорог, как Генюль и Элиф. И если однажды она увидит, что и Аслан также понял и принял ее, что он не держит зла за все, что случилось в том числе и по ее вине много лет тому назад, вот тогда можно будет наконец-то сбросить с плеч груз прошлого и всех тайн, что она вынуждена нести, и умереть абсолютно счастливой.