Часть 2

Пётр задёргивает плотную штору, проводив невысокий тонкий силуэт до видимого максимума, и отходит от окна одним слитным, больше напоминающим тень, движением, скорее напоминая мифическое создание из сказок, которые читал Мише перед сном, чем живого человека. Они действительно избегают лишнего света, неизбежно ведущего к повышенному вниманию с тех пор, как оказались в Чите. С деятельностью Аси это труднее, даже с его, куда более приземлённой и незаметной, это не такое уж и простое дело. Именно поэтому света в их квартире осталось не больше, чем в них самих. И всё же они стараются, молчат куда больше, чем говорят, и слушают, скрупулёзно отсеивая не нужный им круг лиц. Без старых знакомых, тем не менее, тяжело, но им, привыкшим прощаться с людьми в не самых мирных смыслах, к такому не привыкать. Они выходят из квартиры, их хрупкого мира, одного на двоих, в котором если не хорошо, то всё сколько-то терпимо по сравнению с тем, что ждёт их снаружи. За тонкими стенами – бесконечное шуршание, кому-то служащее лишь раздражающим шумом, но для них поводом затихать, как мышам, перекидываться взглядами, одинаково наполненными тревогой, и по выработавшейся привычке тянутся к револьверам. Шум отступит – отступит и их паника, и всё станет как обычно. Вернутся разговоры, вернутся громкие, невыполнимые-неподъёмные планы Аси – Белов часто смотрит на неё, на тонкие плечи, гадая, сколько она ещё продержится. Как долго он сможет мысленно желать ей удачи, с тяжёлым сердцем отправляя в сражение – не важно, с физическим врагом или внутренним, что будет пострашнее любого вражеского штыка – и она будет возвращаться. Они ведь оба солдаты, каждый по-своему, привыкшие сражаться. Всегда, любыми способами, за себя, за то, во что верят, за друг друга. Они ссорятся, но бывало и хуже. Пете в такие моменты думается, что острые слова, лёгким эхом отскакивающие от стен их полупустой квартиры, всё же лучше, чем холодное дуло пистолета у лба и следы от пуль за спиной. Пока они всё ещё возвращаются друг к другу, его всё будет устраивать. Потому что по-другому ни один из них не может. Просто не найдут кого-то более понимающего всех их грехи, чем они сами. Знакомое ощущение на подкорке сознания всегда знало и подсказывало – их, его везение не может длиться долго. Всех мер предосторожности, проверенных-выверенных методом собственного горького опыта, однажды не хватит. Однажды они посмотрят не так, скажут не так, сделают что-то не так, и выдадут себя с головой. В один день соседи, и без того бросающие на них косые, недоверчивые взгляды, сложат все пазлы и поймут. Начнут иметь смысл ругань, подчас, звон посуды, их диковатость и то, что иногда к их двери ведёт кровавая цепочка, пока кто-то из двоих в срочном порядке не находит в себе силы убрать. Поэтому когда за ним приходят, Белов только бросает взгляд на зашторенные окна и – право, в этой ситуации радоваться абсолютно нечему – едва дёргает уголком губ пониманию, что Асю это не коснётся, прежде чем его навсегда отсекают от их хрупкого, давшего огромную трещину мира. Единственное, о чём он жалеет – так и не успел попрощаться.

★★★

Слухи распространяются быстро. Плохие слухи – ещё быстрее. Именно они долетают до Аси первее, чем она узнаёт сама. Люди говорят об аресте кого-то, слишком сильно напоминающего Петра, и косятся на неё, сожительницу, пуще прежнего. Как только она оказывается на пороге, то самые худшие подозрения сбываются. Всё становится понятно при первом же взгляде на дверь – едва не снятая с петель, с выломанным замком. У него не было ни единого шанса избежать своей участи, а в чудеса, даже несмотря на везучесть друга, она уже давно разучилась верить. Рациональная часть её понимает – нельзя медлить. Пусть связами они здесь не обросли, ведя свою деятельность так тихо, как могли, но у неё были заслуги, в определённых кругах имеющие вес. Они могли помочь. И всё же она не могла сдвинуться, так внезапно застигнутая врасплох. Их дом теперь пуст, смотрит на неё серыми стенами и тёмными углами, как на чужака, пустыми, неприветливыми после ареста того, кто делал их обиталище чем-то большим, чем коробка из бетонных стен со скудной мебелью. Не без труда, но она находит силы и решительность обратиться к тем, кто с этим может помочь. Дело выглядит особо плохо – ей об этом сразу говорят, мигом обрубая почти все надежды, и смотрят с затаённым подозрением и тьмой, но вслух ничего не произносят. Из уважения ли или просто по доброте душевной – уже не так важно. Тебя не коснётся, говорят так, будто ей должно от этого полегчать. Думают, что делают почти что одолжение, когда заверяют, что прошлые её заслуги и работа с красными партизанами обеспечат ей спокойное будущее вне тени предательства Петра Белова. На этих словах Ася морщится. Когда-то давно, так давно, что кажется прошлой жизнью, она сама без стеснения разбрасывалась такими словами в сторону друга. Теперь же он совершенно, совершенно не заслуживал такого. Единственное, за что она и вправду благодарна – им разрешают видеться. Петя меняется чуть ли не с каждым днём, но в таких условиях оно и неудивительно. Оба хотят говорить, но у обоих нужные слова застывают комком в горле, и избавиться от него нет никакой возможности. Вместо этого она яснее всех слов держится за Петины руки сквозь железные прутья, тщетно пытаясь унять тряску ладоней, – своих или чужих уже неважно – и сбивчиво шепчет, что-нибудь да придумает и обязательно-обязательно вытащит. Старается не думать о том, что блеска в чужих тёмных  глазах совершенно не осталось, будто мрак темницы впитался в само существо её близкого. Она обещает вытащить, но не видит стремления к этому в Петре, – борется с собой, чтобы не отшатнуться – только подмечает во взгляде какую-то мягкую обречённость и ещё более глубокое чувство, которое не может распознать до конца. Им не отводят на встречи много времени, и именно под конец хочется говорить. Но революционерку уводят прочь едва ли не силой, пока она оглядывается на Белова, а потом дверь захлопывается и все попытки исправить хоть что-то начинаются сначала. Одну из встреч называют последней. Уходя, Ася вскидывает взгляд в спину сопровождающего, впервые за последние дни точно зная, что должна сделать.

★★★

После спёртого, сырого тюремного воздуха свежий зимний кажется настоящим наслаждением, даже если дышать ему в принципе осталось недолго. Белоснежный снег непривычно режет по глазам после мягкого полумрака, и Пётр подслеповато щурится, шагая по замёрзшему пустырю. Людей рядом много – как заключённых, так и простых. Первые все как один трясутся, нервничают, в то время как он удивительно спокоен для того, кто всю жизнь бегал от смерти, а сейчас внезапно оказался в западне, из которой было некуда бежать. В прочем, именно так он и привык всегда опасно балансировать на краю, а сейчас срывается с самого верха вниз. Ощущается привычно. Пробегается взглядом по толпе, выискивая один-единственный силуэт, и не находит её, в прочем, не смея держать хоть какое-то подобие обиды на Асю. Едва ли он сам смог присутствовать на чём-то хоть отдалённо напоминающим казнь, но уже по отношению к ней. Заключённых выстраивают в шеренгу, – кажется, в этот момент кто-то из обречённых слева паникует ещё сильнее – зачитывают их приговоры поимённо. Белов свой уже давно знает и не рассчитывает услышать что-то новое, но слуха касаются имя, фамилия и отчество той, которой быть в этом списке вообще не должно. Будто очнувшись от сна, он поворачивает голову в ту сторону, с которой вывели его самого, и видит Корневу, бредущую в их сторону под таким же конвоем. Это ошибка или игра разума, незамедлительно решает приговорённый, во все глаза смотря на приближающийся невысокий силуэт. Он и вправду заслуживал стоять здесь за всю ту боль, которую причинил окружающим, за всю пролитую его чёртовыми руками кровь и за всю ту ложь, что он так или иначе сказал, но не Ася, которую с её-то заслугами вообще не должны были тронуть. Все надежды, что она сможет спокойно жить дальше без него, пошли крахом. Как будто не его всё это время держала на плаву мысль, что злой рок судьбы заберёт только его как на откуп и оставит наконец-то революционерку, отдавшую даже больше, чем всё. Но ничему из этого уже не было суждено сбыться. Когда-то зима ложилась на их плечи лёгкими снежинками, отзывалась в ушах звоном лезвий коньков об лёд и кусачим морозом на щеках и носу. Теперь же пригибала к земле невообразимо тяжёлым снежным пластом и ледяной водой, отрезающей от спасительного света. Когда она приближается, Белов вглядывается в карие глаза напротив с застигнутым врасплох выражением, – почему вы здесь? – а в ответ получает удивительно решительный взор – если мы падём, то падём вместе. Анастасья становится рядом, напротив шеренги военных с оружием наготове, и они незаметно синхронно тянут несвязанные верёвкой руки друг к другу. - Я рада, что ты будешь рядом. – долетает до него шёпот, когда их палачи начинают давить на курки. - Простите меня. – выдыхает на грани слышимости небольшим облачком пара, перед концом не смея смотреть никуда больше, нежели в родные глаза.