Часть 3

Каждый рваный вдох опаляет охваченную болью грудную клетку, сжимает горло ежовой рукавицею спазмов и будто бы всë меньше доносит до лëгких воздух. Его приходится хватать ртом параллельно с бегом, промозглый и колючий, но это, кажется, ситуацию нисколько не меняет. Воздуха слишком мало. Им получается только давиться. Пëтр всегда отличался хорошей выносливостью. Та не раз помогала ему спасти собственную шкуру и даже особо не выдохнуться во время отрывов от преследований, когда тем доводилось случаться. Однако сейчас, когда он несколько раз спотыкается то-ли об камни, то-ли об собственные дрожащие ноги, а в его глазах то и дело мутнеет и темнеет, такая натренированность организма едва ли ему сопутствует. Ему не под силу восстановить дыхание; он будто бы забыл, как это вообще делать. Его физической подготовленности оказывается недостаточно, чтобы не сбиваться с темпа, потому что он даже не соблюдает интервалы между вдохами и выходами. Его мысли не сосредоточены ни на происходящем, ни на самоконтроле - они вьются разрушительным роем на подступах к сознанию, застилаются воспоминаниями всего только что случившегося, - всего того, что заставило его только что пуститься прочь с вокзала быстрее, чем он к нему явился, - а фокус размывает бесконтрольно подступающими слезами. Он должен, но так и не смог ничего сделать. Ынчхиль Ану итак пришлось взяться за дело самому вместо него, но даже после этого он умудрился показать ещё большим трусом, бросившись с места происшествия - наутёк, без малейшей оглядки. Конечно. Как такому человеку вообще могло хватить смелости ещë и оборачиваться и смотреть туда, где он оставил толпу? Того, кто принял его как своего товарища, готового, по его мнению, полностью принять последствия удавшегося покушения? Или, быть может, всë было совершенно не так: что, если для того слабость Белова была очевидна с самого начала? Даже если первый прямо своих мыслей по этому поводу и не озвучивал, скорее всего, он просто сдержанно уважил распоряжение Петра Семëновича. Иначе зачем ещё он раскрыл своё настоящее имя в надежде, что бывший японский шпион его запомнит, если только не знал с самого начала, что эта участь достанется только ему? О. Конечно. Ему следовало это предвидеть. Не обманывать хотя-бы самого себя надеждами, что на этот раз ему действительно хватит воли сделать хоть что-то правильное, не говоря уже о том, чтобы одурачивать своей ложью других. Должно быть, он за всё это время и все свои способности к этому растерял, раз остальные не были столь глупы и, кажется, поняли, что его попытка будет обречена на провал с самого начала. Его боязнь никогда бы не позволила ему выстрелить, даже если это было поручением его давнего спасителя. Хотя, со злой иронией усмехается что-то на подкорке разума, до отвращения схожее с голосом Нихея, спускать курок раньше-то ему не мешала даже его совестливость. Нет, нет же. В те дни он никогда не выполнял работу в центре такого столпотворения. Сбегать от него после совершения покушения практически невозможно и бессмысленно. Да и к тому же, если бы Пётр даже не стрелял, а остался там, его всё равно ведь могли схватить, заподозрив в соучастии, и... Он снова ищет себе оправдание. Кто бы мог подумать. Его беспомощности конца так и не будет видно, не правда ли? Пусть даже если его благодетель отчего-то искренне уповал на надежду, что Петру будет под силу принять его помощь и отплатить за неë должным образом, последний всё равно, кажется, не оправдает еë. Не сможет. Даже если того захочет, просто не дотянется до той вершины, которая была под силу остальным, оставшись где-то на подступи, окружëнный собственными страхами. Хватится за выступы, да его оцарапанная прошлыми напрасными попытками рука в очередной раз сорвётся; попытается сделать хоть что-то - отступит и сбежит снова, едва заслышав грохот бури - первые признаки опасности всегда заставляли его пускаться в бегство. В висках начнëт бешено стучать, отдаваясь эхом в отбивающее надрывный ритм сердце - и он незамедлительно нырнëт в тень, избегая даже бросать взгляд на выступы, столь опасно близкие к чернеющему куполу неба, и останется там, всё не стихнет. Пытаться тянуть руку помощи тому, у кого за клеткой рëбер остался разве что рваный комок боязней и банального стремления выжить любым способом - слишком опрометчивый акт милосердия, наверное, за всю жизнь Петра Семëновича Цоя. Разве следовало спасать такого человека, как он, от падения, если он обрёк себя на него с самого начала? Следует думать, отстранëнно размышляет бывший японский шпион днями позже, что это если и не столь приятный, то необходимый повод задуматься об этом ещё раз. И именно сейчас. Именно сейчас, когда его ноги находят опору не в полу собственной квартиры, а стоящем на нëм табурете, а подрагивающие руки сжимают петлю будто бы в неверии еë нахождения перед собой. Он слишком устал, чтобы предпринимать новые попытки измениться, принести своим существованием пользу. Он слишком труслив, чтобы сталкиваться с их последствиями, не говоря уже о новых угрозах, которые обязательно настигнут его в следующий раз, раз чудом не смогли в этот. Он чует приближение девятого вала ещё до того, как хлынут остальные ему предшествующие. Всё равно когда он наконец накатит - итог будет один: он принесёт за собой разрушение, в разы страшнее. Может быть, даже руками самого Белова, даже если он будет стараться делать всё, чтобы не допустить этого. В конце концов, одно его колебание в самый неподходящий момент итак уже начинает делать из него невовремя подставленную подножку для других. Паразит, вред которого Пëтр Семëнович почему-то не хотел осознавать даже тогда, когда той ночью в его сторону был наставлен револьвер предателя. (Смотреть в дуло никогда не бывает приятно. По этой причине он и предпочёл верёвку пуле - та хотя-бы пугает его... несколько меньше, чем смерть от огнестрельного). Ему нужно было быть предусмотрительней. Не подпускать его близко к себе, принимать снова и думать, что он не разочарует его и всех тех, кто дорожил Беловым. Может быть, последнему действительно бы хотелось верить в то, что когда-нибудь, каким-нибудь днем он действительно сделает шаг вперёд, осмелится хоть на что-нибудь. Но в данный момент, ещё раз обдумывая свои возможности и варианты, он всё больше осознаёт, что этим "чем-нибудь" является разве что расставание с собственной жизнью, когда его шею обвит верёвка. Время, которое он тратит в бесполезных усилиях раз за разом переломить себя, может стоить ему чего-то очень важного, а кому-нибудь из его близких - жизни, потому что в следующий раз он снова ничего не сможет сделать или предотвратить. Он не может позволить себе тормозить кого-либо из них бременем своего существования. У них есть то, ради чего бороться и то, к чему стремиться. Они никогда не были как он. И жертвовать их усилием и благополучием ради собственного выживания... Пётр делал так раньше, думая, что его продажная душонка когда-нибудь очерчивает достаточно, чтобы перестать запоминать лица следующих своих жертв. Но теперь он слишком устал. Устал убивать. Устал думать об этом. Устал помнить. Устал видеть всех их в кошмарах. Устал чувствовать. Самое доброе, что он может сделать для тех, кто с ним ещё остался - вычеркнуть себя из их списка проблем, даже если они всё продолжают видеть в нём кого-то, кто вправе называться их другом. Он не может сказать, что это не пройдёт для них бесследно. Оставленная записка на столе, как он надеется, сможет оказаться достаточным извинением его самой давней подруге, перед которой вину за планируемое он сильнее всего чувствует. Ему не хочется даже думать, что будет с Лизой, когда она узнает. И всё же жизнь позже пойдёт для них привычным чередом. И даже если не так, рутина собственных дел и нещадный темп времени сведëт из их памяти знание, что когда-то существовал такой человек, как он, обречëнный быть жалким отголоском раба Нихея. Тошнота всё же подкатывает к горлу, когда петля, в кою Белов наконец просовывает голову, касается его шеи. Становится труднее ясно формулировать мысли, задерживать на них внимание. Сознание от страха ускользает, будто петля уже перекрыла ему воздух. Это худший его вариант загладить свою вину перед остальными, но он всё ещё остаётся единственным способом если не помочь всем, то хотя-бы не потащить их на дно за собой своей глупостью. Пальцы впиваются в верëвку до такой степени, что за ногтями вспыхивает боль. Осталось сделать лишь один простой шаг. Его внезапно прошибает вздрагиванием. Судя по всему, он совсем упустил из виду, когда дрожь в руках стала сотрясать его полностью. Потому, наверное, в его ногах сейчас и чувствуется такая слабость. Просто оттолкнуться одной стопой, и... От прерывистого дыхания начинает подрагивать и челюсть. В глазах всё сильнее расплывается - прямо как тогда, когда он бежал куда-то вперёд, не различая собственной дороги. (Это заставляет его внезапно вспомнить, что с того момента он даже не появлялся и близко у дома Петра Семёновича. Ему бы собственная совесть не позволила даже головы понять, не то чтобы взглянуть ему в глаза.) (А он, если вспомнить, ведь предупреждал его не соваться в дело, если он не уверен в себе.) Он жмурится, пока за его веками не начинают плясать искры. Ему необходимо сейчас же сделать что-нибудь, поставить точку на этой своей чехарде и метаниях. А он остаётся неподвижен, только нерешительно стискивает петлю крепче. Он что, даже не может и этого? Если так продолжится и дальше, то ему не... Шаги снаружи сначала нисколько не настораживают его, ведь он остаётся уверенным, что это просто кто-то из жильцов возвращается к себе в квартиру. По крайней мере, пока дверь, - точно, он не запер и оставил её открытой, решив причинить соседям немного меньше неудобств, - не начинает тихонько скрипеть, предупреждая о внезапном визите какого-то человека. И именно тогда он наконец сдвигается: в неудачной попытке ли сойти вниз, словно пойманный с поличным ребёнок, или же лишь только в проявлении испуганного рефлекса - он не знает, но остаётся уверенным только в одном. Сейчас он хочет оказаться где угодно, но только не здесь, не в этих обстоятельствах и не в этой петле, резко ударившей ему по горлу. Грохот упавшего стула доносится до него, но не успевает ударить в уши: первее его оглушил шум бешеного притока крови. Он совсем не хотел умирать - и не хочет, если судить по тому, как он начинает дико дëргаться и махать ногами, пытаясь наткнуться на табурет где-то под собой; воздуха не хватает, критически не хватает, удар пришёлся по глотке и выбил из неë резкий выдох и отчаянные хрипы. Приходится вытягиваться, когда нога едва за что-то цепляется, и носочками тянуться к тому, что, кажется, оказалось одной из деревянных ножек. Только через пару-тройку секунд в панике мечущийся разум осознаёт, что даже это нисколько не помогает. Пол, стены, ещё что-то - всё сливается в мозаику из мешанины всего, что мельком попадает в его поле зрения, но он даже не может точно различить ничего из увиденного; от жжения в глазах хочется зажмуриться, но ужас и жалкая бойня за кислород - за жизнь - заставляют его наоборот их не смыкать. В полумраке что-то вдруг вспыхивает металлическим блеском, и прежде чем Белов успевает о чём-то подумать, он чувствует, как кто-то бегом приближается и хватает стул. Паника бьëт по вискам и заставляет вновь задёргаться, однако внезапно натыкается на поверхность стула, - его только что поставили на место, - на которую тут же полностью встаëт. Колени подгибаются, но от этого петля тут же сползает на подбородок, поэтому Пëтр, прерывисто дыша, с трудом пытается распрямиться. Кто-то встаëт на стул, вынуждая его слегка - и более осмотрительно, чем в прошлый раз - оттесниться к краю, и хваткой тянет петлю на себя. Он только давится выдохом, пока его ушей достигает звук резки рвущейся верëвки. В тот же миг вместе с исчезновением удавки его кожа ощущает холод острия, лишь только чудом не задевшего его самого; сам он, недолго продержавшись на ногах, вновь почти рушится вниз, но чужие руки резко хватают его за плечи и позволяют ему не упасть спиною назад, а кое-как спуститься на пол. Всë ещё дрожа, он рассеянно поворачивает голову в сторону и замечает знакомые очертания, тëмно-рыжие волосы и сжатые в тонкую линию губы - первый предвестник и достоверное предвещание опасности. Пëтр предчувствует тяжёлую атмосферу, если позволит тишине повиснуть, поэтому поддаётся первому порыву сказать что-то, даже если у него едва ли хватает кислорода для этого. Или, говоря более честно, оправдаться. - Ася, я... То, что он с трудом из себя выдавил, едва ли складывается в слова - скрипящие, сиплые. По ощущениям, по его горлу словно наждачкой прошлись. Он не знает, чего ожидал от неё в тот момент, когда открыл свой рот, хотя предполагает, что всё же ничего конкретного, - виной тому, вестимо, послужило то, что если он и мыслил, то не шибко ясно, - потому что еë реакция искренне застигает его врасплох. То, что в следующий миг она замахивается и отвешивает ему столь сильную пощёчину, что от неожиданности он, пугаясь, сразу же пятится назад, теряет чувство равновесия и на слабых ногах падает на пол - явно не то действие, которое он мог бы предвидеть даже в здравом рассудке. Белов слегка приподнимает руку, но не касается ею до лица, оставляя её неопределённо висеть в воздухе. В воцарившемся на несколько секунд молчании он иступлëнно задерживается на собственном сиплом дыхании, почти теряя бдительность и происходящую обстановку. Пока крик не вынуждает его всего передëрнуться. - Вот что ты решил сделать? Вот как ты решил нам всем отплатить?! Звон, сотрясший будто бы даже стены, застывает в ушах. Его плечи тут же напрягаются, как и он сам, на какую-то секунду даже затаивший дыхание - или, скорее, старательное и паническое урывание лëгкими воздуха. Его рука рефлекторно пытается сдвинуться к лицу в защитном жесте, когда она делает быстрый шаг в его сторону и припадает на колени, но этим бывший японский шпион себя всё равно не спасает: революционерка мигом хватает его воротник и рывком дёргает тот на себя. Ему хватает лишь мимолетного взгляда и того, что он видит еë стиснутые зубы и черноту, осевшую на дне её горящих калëной яростью глаз, чтобы тут же опустить голову и в страхе зажмуриться, будто бы то может отвести его от бедствия, которое он сам же на себя и навлёк. - Превосходно, просто превосходно, Белов. Я и не думала, что ты наворотишь столько дел одним махом, - цедит она сквозь зубы. - Будешь принимать такие решения у меня за спиной, имея настолько тонкую кишку, что скажешь об этом Лизе, но не мне. Он на мгновение поднимает голову и удивлённо на неё таращится, однако от следующего её крика вновь вздрогнул и сжался. - Ох да! Обо всём, что на вокзале случилось, я всё же узнала. Неожиданно получилось, да?! - Корнева вновь встряхивает его; он дико закашливается, непрошенные слëзы вновь подкатывают к уголкам его глаз. - И о том, что, оказывается, ты на поручение Петра Семëновича вызвался, чтобы убиться. А потом даже ему на глаза не показался. - И я даже понимаю, почему ты успел попрощаться даже с Лизой, - и нет, не волнуйся, о поручении я узнала прежде, чем о вашем разговоре, - а меня не то чтобы не предупредил, а даже избегал. Знал, что я молчать не стану, поэтому и побежал бросаться слëзными прощаниями к Лизе, которая ничего тебе даже сказать не смогла! Как ты вообще... Ты... Белов давно уже стих, признавая свою вину целиком и полностью, пока в его адрес сыплются еë резкие, обличающие его трусость выкрики, даже если и хочет отодвинуться в ужасе куда подальше. Хватка на его рубашке кажется ему тисками. Пётр запоздало осознаёт, что теперь подрагивать начинают на только его руки. Он медленно приподнимает голову, нерешительно переводя свой взгляд, и... Видит, как лицо Аси, как и она сама, меняется в считанные секунды; она пытается собраться со словами, открывает несколько раз рот, но ничего так и не может из себя выдавить. Кажется, еë настоящая реакция на происходящее только-только начинает проступать. - Чëрт с этим... с твоим проклятым поручением. Просто скажи... - она выдыхает, пытается взять себя в руки, не треснуть, но в еë голосе всë равно слышится предательский надлом. - Скажи, зачем ты... зачем ты сделал это. Он слегка отводит глаза в сторону, чтобы заметить нож, отброшенный во всей этой суматохе куда-то далеко на пол. Должно быть, именно им она перерезала верёвку. Нужные слова никак не идут, как и мысли. Он не понимает, с чего именно должен начать. Что сказать, на чём сосредоточиться. - Смотри мне в глаза. Она яростно дёргает его за ворот. - Неужели ты так сильно хотел остаться для Лизы мëртвым другом? Вот так наложившим на себя руки?.. Она на мгновение вскакивает и уходит куда-то в сторону. Тут же раздаётся удар ладонью по столу, - Белов от неожиданности дёргается, - и вскоре та, вернувшись, с грохотом опускается на колени и, наверное, довольно больно, но она будто бы сама этого не чувствует. Корнева тут же подносит что-то к его лицу с такой скоростью, что едва не впечатывает это в его грудь. Это... письмо. Его письмо. Он думает над еë последней фразой. Пëтр понимает, что его всегда и неизменно доводит до дрожи одна лишь только мысль о собственной смерти. Он уверен, что заслужил еë, но смелости столкнуться с нею не обладает. Даже вся его деланная смелость пропала в тот день, когда Ася, державшая его на мушке, стала палить, как он думал, в него. - Этот клочок бумаги, по-твоему, сделал бы ситуацию лучше? Когда ей вскоре бы сообщили, что ты повесился в собственной квартире?! Голову сковывает болью. Он понимает, чем закончился бы этот день без прихода Аси. Успешным осуществлением своих намерений? Навряд ли. Ему бы не хватило сил, и он в конечном счёте бы просто трусливо спустился с табурета, не доведя дело до конца. Стул он опрокинул ведь не специально - просто от испуга рефлекторно двинул ногой, заставив его упасть. Весь этот разговор вдруг перестаёт иметь для него всякий смысл. Очевидно, это было не более, чем просто его глупой, неподготовленной и вновь не рассчитаной по его силам выходкой. Но Ася обо всём том навряд ли даже знает. Возможно, вспоминая этот день позднее, поймёт, что нога тогда у него дёрнулась лишь по чудовищной случайности, раз он так боролся за воздух в петле, но не сейчас. - Зачем ты пытался это сделать?.. Я не... Ася не может продолжить свою мысль. Он пытается что-то тут же сказать, - на удивление, та тут же стихает, не пытаясь его перебить, - но из себя выдавливает разве что только хрип. Прочищает горло, пробует проговорить снова. - Я... - выходит тихо, но он не рискует напрягать голосовые связки. - Я надеялся, что... мне хватит смелости хотя-бы на это. Но я ошибся. Выражение революционерки слегка меняется проблеском какого-то... понимания. Или, быть может, ему просто показалось. Он точно не уверен, да и навряд ли чувствует, что у него есть силы разъяснять произошедшее вообще, не говоря уже о такой мелочи. С уколом вины он думает о том, что что бы он ни сказал сейчас, ужас Корневой от всего этого меньше не станет. - Ты же не хотел умирать, зачем ты только... - В следующий раз, - слова вырываются из его глотки так резко, что он закашливается, - пережатое петлёй горло восстановится явно нескоро, - но всё равно продолжает, - моя трусость... может стоить всем вам слишком дорого. Она молчит какое-то время. Прежде чем заговорить вновь, она пару раз промаргивается, словно слышит сущую околесицу, прежде чем вновь обретает дар речи. - Но мы и не мишени, чтобы покорно стоять на мушке. Этого может оказаться недостаточно, разве она не понимает? - Не потому ли ты сам не даёшь себе быть убитым? Он хмурится. Единственное, что, как ему казалось, было в его силах, окончилось провалом в момент появления Аси, и... - Может, ты и боишься смерти... Но это не слабость. Белов в непонимании вскидывает голову. Ася всë ещë дрожит, - дрожит и он, - но она превозмогает себя и злость, из-за которой точно сдерживается от того, чтобы просто не ударить его снова. Продолжает говорить с ним, находит какие-то причины, не умолкает. Он не может какой-то частью себя не восхищаться этой её способностью. - В этом твоя сила, - делает она паузу, что-то вспоминает и тут же торопливо продолжает. - Загнанный в угол становится непредсказуемой угрозой в своём стремлении выжить. Именно момент поимки заставляет охотников сильнее всего опасаться своей же добычи. Гнëт печали и отчаяния давят, прогибая позвоночник резким приступом. Мысли оседают тяжёлым грузом на дне сознания. - Никто из нас сейчас не может позволить себе быть сам по себе. Мы держимся вместе - а значит, любая чья-то проблема у нас становится общей. Руки, которые она в какой-то момент сомкнула вокруг его собственных, стискиваются крепче, почти до боли. - И если кто-то из нас боится потерять кого-то, то как для остальных его уход может быть не страшен?.. Он молчит. Инстинктивно хочется что-то возразить, встать на свою защиту, но у него не находится совершенно никаких аргументов. - Наше единство итак на грани. Чем больше оно будет рушиться, тем легче нашим угнетателям будет избавиться от нас по одиночке. Именно поэтому если у нас в чём-то нет выхода, так только в этом... Если мы друг другу не доверимся, нам всем конец. Доверие. Именно то, что он не позволял себе чувствовать его, помогло в прошлом ему выжить. Слишком чуждое чувство для того, кто привык действовать самостоятельно настолько, что перестал понимать, как можно так просто ожидать помощи от других. - И даже не смей думать, что можешь не выдержать, пока мы с тобой. И не надейся, что ты знаешь лучше. Не отнимай себя у нас. Едва он задумывается о том, что слишком отличается от них, чтобы иметь право находиться со всеми ними, как она словно угадывает его мысли и продолжает возражать всему тому, о чëм он молчит, не высказывая. - Ты думаешь, что не умеешь жить правильно? А знаешь, что я скажу? Ну и плевать. Даже если ты не можешь назвать это нормальной жизнью... просто не давай этим ублюдкам победу. Еë дыхание то и дело сбивается, пока она говорит, не давая себе перерыва; еë щëки уже давно пропитываются мокрой солью, но замечает это он почему-то только сейчас. Пëтр чувствует, насколько случившееся измотало еë, как и его, и едва справляется с тем, чтобы держать собственные глаза открытыми. - За мной слишком много просчëтов. - Тебе нужно оставить это в прошлом. Неужели ты забыл, зачем вообще вырвался из-под контроля Нихея?, - продолжает, но не ожидает его ответа. - Ты не хотел, чтобы кто-то оказался на твоём месте снова. А если ты считаешь, что тебе место в могиле за свои ошибки... то что ждёт остальных на твоём месте? Пëтр уверен, что Ася продолжает говорить и разъясняет уже что-то совсем другое. У него нет достаточной ясности рассудка, чтобы мысленно сосредоточиться на разговоре; что-то внутри поддаётся её голосу и устало затихает, будто животное, выбившиеся из сил попытками выбраться из силка. Еë доводы, удерживание его на месте жёсткой хваткой и внимание действительно что-то станут значить для него позже, если он вспомнит хотя-бы половину того, что она ему сказала, и что сможет стать для него тем, над чем он может вновь подумать, когда вновь возникнет необходимость сделать своё существование имеющим хоть немного смысла. Всё это позже - но не сейчас, когда от потери сознания от переутомления его отделяют всего лишь пара секунд, после которых он наверняка провалился в сон, на подступи к которому его уже поджидают тревожные образы прошлого и настоящего.