Король с жемчужной сережкой

Рамбуйе, Эпернон, Белльгард и Сен-Люк наперебой ластились к Беарнцу, спеша заручиться милостью будущего господина, к ревнивой досаде его приближенных-гугенотов. Католики-«политики»* подпрыгивали перед ним один выше другого. Не поколебались в своей преданности Генриху Валуа лишь четверо – капитан королевской гвардии Крийон, командир «Сорока пяти» Луаньяк, Шико и юный Шарль Валуа. Крийон… у этого волкодава, пока хозяин жив, другого не будет. Луаньяку от короля деваться некуда, он повязан кровью Меченого, а Беарнец ему ничем не обязан и вряд ли защитит от мести гизаров. Племянник бездетному Валуа как сын, при Генрихе Наваррском он такого места не займет - у того есть свои бастарды, будут и законные дети. Шико не скрывает своих симпатий к Беарнцу, да и тот ласков с ним. Но он не поменяет господина, слишком горд. У этого гасконского шевалье, владельца деревни в пять дворов и полуразрушенной башни, гордости хватит на дюжину принцев крови. Размышляя об этом, Генрих Валуа писал нежное письмо своей королеве. Их супружеские отношения заключались в следующем: Генрих наряжал Луизу де Водемон как куклу, собственноручно шил для нее платья и сооружал ей сложные прически. Несмотря на такие странности мужа, Луиза его любила. Они были на «ты», что в королевских семьях не принято, и вообще были близки, только без постели. В сущности, они были не супругами, а дружными любящими братом и сестрой, в то время как отношения Генриха с его настоящей сестрой – Маргаритой – были, мягко говоря, далеки от идеальных. - Генрих, а ты подумал о том, что будет, когда мы возьмем Париж? – спросил вошедший Шико вкрадчивым тоном, как всегда, когда собирался сказать какую-нибудь гадость. – Вы с королем Наваррским почти ровесники, и, если ты не подцепишь чахотку, наследства ему придется ждать долго. Генрих поставил кляксу и так резко вскинул голову, что в ухе у него закачалась тяжелая жемчужная серьга. На эту серьгу приближенные короля Наваррского откровенно косились, и даже сам Беарнец шепнул: «Сними ты ее, кузен, хоть на время траура. Нехорошо». Генрих Валуа тронул злополучную жемчужину и застенчиво улыбнулся: - Она меня как-то утешает. Я же все потерял, убежал из собственной столицы в чем был, скитаюсь, как бродяга… Вот, ничего нет, а сережка все-таки есть. Беарнец, отчего-то тоже смутившись и не находя слов, хлопнул его по плечу – и долго размышлял потом о своей невольной симпатии к этому нелепому созданию. Сумасбродный и развращенный, отчаянно храбрый и способный устроить дамскую истерику, рыцарственный до самоотвержения – и способный на изощренное коварство, благочестивый и суеверный, обожающий фехтование, охоту и комнатных собачек – Генрих Валуа как-то умел внушать любовь. В тот же день Беарнец приказал высечь двух своих особенно остроумных пажей и приструнил свитских. Ну, носит человек сережку в ухе, вам жалко? Ну, и все! - Король Наваррский - мой друг и человек чести. Я ему верю. - Я тоже, - кивнул Шико. – Но в свите всякого короля найдется человек, который предугадывает тайные желания своего господина. Или человек, искренне преданный и при этом имеющий собственное мнение о том, что хорошо для его государя и для державы. - Иными словами, ту думаешь, что после нашей победы мне стоит опасаться сьёра Дюплесси-Морнэ, барона Рони и виконта Тюренна? - Скорее, кого-нибудь из своих. Друзья короля Наваррского сто раз доказали ему свою преданность, а твои песики захотят выслужиться. И они не знают твоего кузена так хорошо, как его люди. Они думают, что он похож на покойного Месье и обрадуется такой услуге. - И что же делать? – растерянно спросил король. Предположение, что ему устроят «несчастный случай» собственные придворные, не вызвало у него никакого протеста, в отличие от подозрений в адрес кузена. - Я думаю, в будущем тебе стоит поделиться властью с королем Наваррским, чтобы не искушать его приверженцев. Он достоин править – дай ему такую возможность. Король задумался, лаская собачку, забравшуюся к нему на колени. - Назначить его регентом, сославшись на внезапно поразивший меня недуг? - Не поверят, - покачал головой Шико. – У «недуга», внезапно поражающего монархов, обычно есть имя и фамилия. - Ты прав, - грустно улыбнулся Генрих, - это значит снова посеять раздор между нашими партиями. Королева-мать, Шико, учила меня: если опасаешься предательства – предай первым. Но я Валуа, а не Медичи, и не позволю ей управлять мной из гроба. Я короную кузена и сделаю его своим соправителем. Таким образом, ему не придется ждать моей смерти. - Ты решишься на это, Генрих? - А почему бы и нет? Так будет лучше для Франции. Король Наваррский популярен, он доказал свои выдающиеся способности политика и полководца. А я, увы, слаб, ненавистен народу и бесполезен. - Это не так, - возразил гасконец. – Твоя мать была недалекой женщиной, хотя и хитрой. А ты просто молодец, мой король. Генрих не рассердился на такую дерзость, но был очень удивлен. - Почему ты считаешь мою мать глупой? Она иногда просто пугала своей проницательностью. - И еще больше пугала своим бессердечием. Человека, у которого нет сердца, мудрым не назовешь. Он может понять и предвидеть только поступки, продиктованные корыстью. Вся проницательность королевы-матери обращалась в ничто, когда она пыталась строить козни не против коварных интриганов, подобных ей самой, а против ну хоть того же короля Наваррского. Потому что он преследует личные выгоды, как все, но порой поступает совершенно бескорыстно – из милосердия, во имя чести или ради любви. Вот чего она никогда не могла понять. * "Политики" - умеренные веротерпимые католики, поддерживающие короля Наваррского. Одним из видных вождей этой партии был мэр Бордо философ Мишель Монтень.