Кузены знакомятся заново

Два Генриха резались в карты. Генрих Валуа выигрывал. - Братец, тебе слишком везет в любви, - нарочито гнусавым голосом, растягивая слова, изрек король Франции. Король Наваррский ухмыльнулся: в детстве кузен говорил в нос, когда хотел подразнить, но так, чтобы не дошло до драки. - Карточный долг священен. Извольте получить, ваше величество. Играли не на деньги, а с условием, что проигравший ответит на три неделикатных вопроса. Притом честно, без вранья. - Изволю, изволю. Скажи мне, Анри, что у тебя с Марго? Генрих Наваррский не торопясь освежил бокалы с вином. - Сразу с козырей заходишь?.. С Марго у меня то, что мы друг друга бесим. Подчас доходя до готовности к убийству. Королевский дворец в Нераке трясется от наших скандалов. Удовлетворен? - Этого я и опасался. Она тебя ненавидит, потому что ты ей не по зубам. Сестрица умеет только снисходить со своего Олимпа к покорным рабам ее красоты. - Никогда не поднимал руки на женщину. Но эту стерву я рано или поздно прибью мебелью. - Ее все бьют, - кивнул Валуа. – Карл ее порол своим арапником, и я ее избил несколько раз… Она умеет бесить. Король лукаво взглянул на кузена и спросил: - Братец, а правду говорят про тот бал в Ажане? Когда разом погасли все свечи? - Генрих, я тебя умоляю! – Беарнец закатил глаза. – Это шутка была. Невинная шутка, невинная, я сказал! Свечи погасли на пять минут, что ты за пять минут сделаешь с корсетом и остальной сбруей? Когда жирандоль снова зажгли, все были полностью одеты и даже не очень растрепаны. Парочки целовались, вот и все. Он поставил свой бокал на подлокотник кресла и задумчиво повернул на пальце перстень-печатку с вишневым камнем. - Кузен, ты же сам нашел во время обыска во дворце Гизов клише, с которых печатали памфлеты о твоем… о твоей личной жизни. Ты же знаешь эту кухню. Мои дворяне каждый день поют псалмы – неужели можно поверить, что они бросятся впотьмах насиловать дам? - Да-а, псалмы… Помнишь, я в детстве тоже любил распевать псалмы. - И называл себя «маленьким протестантом». - Я был бунтарь, как и ты, пока моя мать меня не сломала, - грустно сказал король. – Она ломала всех, давила, как груженая ломовая телега. Ума не приложу, как ты-то из-под нее вывернулся? - Я смело и решительно спасся бегством. - И последний вопрос, - король слегка побледнел, хотя и так не был румяным. – Жуайез… Как это было? - Я ждал, что ты спросишь. Это была случайность, Генрих. Его раненого стащили с коня и взяли в плен. В ту ночь я спал под открытым небом: моя штаб-квартира была занята ранеными пленными. Их было очень много, некуда было класть; наши хирурги сбились с ног. Я искал среди них Жуайеза, спрашивал о нем, никто ничего не знал. Потом принесли его тело. Его застрелил один солдат, у которого был личный счет к его семье. Он не слыхал моего приказа щадить пленных и не добивать раненых. Не повезло. - Не повезло? – прошептал король. – При Жарнаке я приказал убить принца Конде, твоего родича, взятого в плен раненым. При Кутра твой аркебузир застрелил моего Жуайеза. Это судьба. *** - Кузен, а ты помнишь мое настоящее имя? – вдруг странным мечтательным тоном, который появлялся у него в последнее время, спросил король. – То, с которым меня крестили? - Я еще не в маразме, кузен, мы же с тобой друзья детства, - фыркнул Генрих Наваррский, неохотно оторвавшись от докладной записки Дюплесси-Морнэ. – Прекрасно помню. Тебя крестили с именем Александр*. - Вот предстану я перед апостолом Петром, а он скажет: «Ступай отсюда, такой-сякой! Чем это ты занимался? А ты знаешь, что за это бывает? Священное Писание читал?!» А я отвечу: «Святой Петр, так это ж не я, это все он, Генрих! А я-то Александр!» Король Наварры не закатил глаза и даже не произнес вслух: «Ты не король Франции, ты – король имбецилов, кузен!» - но эта фраза повисла в воздухе. - Займись ты делом, а, - попросил он вслух, - забот полон рот. Завтра я уезжаю в Шинон, а сегодня нам нужно составить совместное послание господину Монтеню. А то жители славного города Бордо сомневаются, что мы с тобой сумели договориться. - А тебе обязательно так скоро уезжать? – спросил король. В компании кузена отступал его главный страх – что его захватят и увезут в отдаленный монастырь, чтобы любым способом, включая пытки, добиться отречения от престола. Видение мучительной одинокой смерти в окружении врагов было его персональным чудовищем под кроватью. Беарнец терпеливо, как ребенку, ответил: - Обязательно, Генрих, в Шиноне стоит моя армия. Солдаты должны видеть вождя. - Солдаты тебя любят, - задумчиво проговорил король, - хотя совсем не так, как Гиза. Но я еще не понял, в чем разница. - Я не играю на низменных страстях, - живо ответил Беарнец, - их легко разнуздать, но невозможно обуздать. Меченый сам был тупой мясник и в своих приверженцах поощрял зверство. Я же напоминаю своим, что они – хорошие люди, и война не отменяет долга быть хорошими людьми. Король вздохнул: - Ты умеешь заставить повиноваться, а я нет. Хотел бы я иметь твою силу. - А ты и так сильный, - улыбнулся Генрих Наваррский. – Ты храбр и умен, ты выстоял в самом оке бури. Просто это мало кто замечает из-за твоих… странностей. *** Генрих Валуа смотрел из окна, как его кузен и зять садится в седло и едет верхом по двору. Беарнец взъерошил волосы пажу, который подвел ему коня, - мальчишка просиял, - перекинулся шуткой с солдатами, скучавшими в воротах, - те засмеялись. Помахал кому-то рукой, наклонился с коня и расцеловал зардевшуюся хорошенькую служаночку, спешившую в замок с тазом выстиранного белья. С галереи замка кто-то крикнул: - Благослови тебя Бог, добрый принц! Живи сто лет! Беарнец живо повернулся в седле и ответил: - Спасибо, мой друг! Но что нам какие-то жалкие сто лет? Мы завоюем Царствие Небесное и будем жить вечно! Генрих Валуа подумал, что доброта, привлекающая к его кузену сердца, - божественное свойство. Невозможно сохранить доброту в этом мире без благодати Божией. * Так и было. Имя Генрих дали при конфирмации.