Братья по оружию. Наварра!

Напрасно мирные забавы Продлить пытаемся, смеясь! Не раздобыть надежной славы, Покуда кровь не пролилась! И, как ни сладок мир подлунный, Лежит тревога на челе… Не обещайте деве юной Любови вечной на земле! (Владимир Качан. Песенка кавалергарда) Войну любил он страшно И дрался как петух, И в схватке рукопашной Один он стоил двух*. Самая высшая из всех доступных человеку радостей — радость людей, которые спасли других людей. К. Симонов Поредевший полк Шатильона нехотя пятился по мосту к городским воротам, яростно огрызаясь залпами. Вдруг перед наступающими лигистами выехал на раскормленном тяжеловозе сам герцог Майеннский, закованный в рыцарские доспехи с головы до пят. Он закричал: - Храбрые гугеноты, зачем вы защищаете Ирода? Мы не воюем с вами, а только с королем содомитов! - Огонь! – рявкнул Шатильон, вновь возглавивший своих солдат. – Ребята, пристрелите эту свинью! Грянул залп. Толстая лошадь рухнула, уткнувшись мордой в землю. - Я имел в виду всадника, - с досадой воскликнул граф. Увы, Майенна утащили к своим проворные слуги: пули не пробивали миланскую броню. *** - Где же король Наваррский? – спросил советник де Ту, взглянув на золотые часы, висевшие у него на груди. - Оно и видно, сударь, что вы не военный человек, - укоризненно отозвался Крийон. – Лошади не так выносливы, как люди, их силы на марше надо беречь, иначе встанут, а спешенные конники – вояки неважные. - Он придет, - твердо сказал Шико. И он пришел. *** Впереди на серой берберийской лошади, в вороненой кирасе, с окровавленной шпагой в руке полным галопом несся король Наваррский. Не зря друг-поэт Агриппа д,Обинье сравнивал своего повелителя с Марсом – было очевидно, что он в своей стихии, и эта стихия ему подвластна, несет его, как река – умелого пловца. В юности он был очарователен, как куколка – Марго его невзлюбила лишь потому, что ей нравились геркулесоподобные брутальные здоровяки вроде Меченого. Возмужав, Беарнец несколько подурнел: гасконская смуглота кожи, вместо лица - один профиль, ястребиный нос на семерых рос, хотя смешливые серые глаза и рот – «лук Амура» заставляли учащенно биться многие женские сердца, - но в бою, на коне казался прекрасным рыцарем из средневековой баллады. «Дура, чего она в нем не нашла, будет локти кусать», - почему-то вспомнив сестру, подумал король. За Беарнцем во весь конский мах, паля из пистолетов, круша, рубя, втаптывая в землю врага, с многоголосым криком «Наварра!!!» мчалась страшная гугенотская конница, которую называли «ездящими мясниками»: после этих всадников оставалось поле, усеянное головами отдельно от тел и безголовыми телами, разрубленными от плеча до бедра. И сам Беарнец рассыпал страшные удары, рубил и колол, залитый чужой кровью, неотличимый от последнего из своих солдат. Он был добр, отходчив и жалостлив, порой чрезмерно, но только не в бою. - Наварра!!! – счастливо заорали королевские солдаты на стенах и на мосту. - Наварра!!! – в восторге закричали свитские, размахивая шляпами; человек десять бросились расцеловывать графа Шатильона, которому пришлось отдуваться за всех своих земляков. - Наварра!!! – кричали маршал д,Омон, советник де Ту, Крийон, забинтованный как мумия, и даже Шико. - …арра!!! - …рра!!! Вдруг король понял, что и сам он орет во все горло, и слезы счастья текут по его лицу. Потому что может ли быть большее счастье, чем в безнадежном бою дождаться подхода своих. С этой минуты для Генриха Валуа со словами «кузен Анри» накрепко сплавились бегущие лигисты и преследующий их всадник на сером берберийском коне, с белым султаном на шляпе. То есть – ПОБЕДА. *** Через час все было кончено. Армия герцога Майеннского бежала как от гнева Божьего, бросив раненых и свои испанские кулеврины. Гугеноты преследовали бегущих, пока не выбились из сил кони, выдержавшие марш и жестокий бой. Король едва протолкался к кузену сквозь толпу восторженных роялистов, готовых изорвать на сувениры его запыленный плащ. Генрих Наваррский вытер шпагу спокойным и страшным движением солдата, для которого война – это просто жизнь, вбросил ее в ножны и спешился, немедленно угодив в цепкие братские объятия. Похлопывая короля по спине с какой-то комической нежностью, точно тот был лошадью, Беарнец прошипел ему в ухо: - Кузен, как тебе живется без мозгов? Мне уж доложили о том, как ты тут разгуливал под пулями и ядрами. Ты бесишь, Генрих. В следующий раз я сам тебя придушу. - Бог знает, Анри, что случится в следующий раз, - миролюбиво ответил король. Он не обиделся на грубость кузена; эта грубость была какой-то мальчишеской и совершенно беззлобной. Возможно, люди, которых мы помним детьми, где-то глубоко в душе так и остаются для нас мальчишками и девчонками, как и мы для них, даже если не только детство, но и молодость уже позади. *** Король, изумленный и потрясенный тем, что союзники поступили как союзники, пребывал в какой-то эйфории. Он не переставая срывающимся голосом благодарил своего кузена, графа Шатильона, гугенотских офицеров (те недоумевали и смущенно бубнили что-то вроде «Да мы завсегда…»), обнял их всех не по одному разу, никого не обидев. Губы его дрожали. Король Наваррский, озадаченный столь бурным изъявлением благодарности и родственных чувств, обратился в бегство, но был немедленно настигнут и дообнят. - Генрих, отстань от Шатильона, - попытался угомонить короля Шико, - он уже от тебя шарахается. И от короля Наваррского тоже отстань, ну, что ты обрыдал человеку весь колет, может, это единственный его колет… я хотел сказать, может, ему не нравится, когда в него рыдают. - Я не пристаю! – возмутился Генрих Валуа. – Граф Шатильон герой, а король Наваррский - тоже герой и мой брат! - Вот и не пугай его своей братской любовью! В итоге король нацепил белую гугенотскую перевязь, к вящей досаде свитских. *** Король Наваррский, весь покрытый пылью, пороховой гарью и засохшей кровью, сидел на седле, снятом с убитой лошади, и за обе щеки уплетал здоровенный ломоть хлеба с сыром. После боя он испытывал зверский голод и не любил ждать, пока приготовят еду. Подошел Шико, поклонился и сел рядом прямо на землю. - Умм… м? – Беарнец отломил от своего куска и протянул ему. Он не чинясь делил свои походные трапезы с первым встречным, не говоря уж о добрых знакомых. - Благодарю, ваше величество, - ответил Шико, следуя его примеру. Он тоже был голоден. - Да что случилось-то? – спросил Генрих Наваррский, доев хлеб и чихая, так как в процессе обнимания весь пропах королевскими духами. – Что это с ним? - Эх, сир, - вздохнул королевский шут в звании капитана, - если бы ваш родной брат и ваша покойная матушка продали вас вашему злейшему врагу, вы бы не спрашивали. *** На следующий день Беарнец ускакал на охоту, взбешенный кипением говн в королевском военном совете, а по возвращении посоветовал кузену провести смотр их объединенной армии. Король с радостью согласился. Любуясь стройными рядами всадников в блестящих кирасах, парадной рысью ехавших мимо с веселой песней на стихи короля Наваррского, посвященные им дежурной метрессе**, король удивленно спросил: - Кузен, почему ваши храбрецы так веселы? Разве мы уже разбили всех врагов? Король Наваррский ответил с улыбкой: - Пока еще нет, сир, пока еще нет. Но это хорошая война. *Песенка Лепелетье из водевиля "Давным-давно" - на самом деле вольный перевод старинной французской солдатской песни "Да здравствует Генрих Четвертый". **метресса - название официальной любовницы короля или принца крови. Это должность, между прочим. Метрессы были на жаловании.