Страшный суд, ад и погибель

Шел торжественный прием в городской ратуше, который два короля устраивали для офицеров своих объединенных армий. К середине приема роялисты и гугеноты пришли к такому взаимопониманию, что лезли друг другу в тарелки. Кузены сидели бок о бок и тоже были не совсем трезвы, впрочем, закаленный походной жизнью Беарнец глядел орлом, чего нельзя было сказать о короле. Генрих Валуа, грустно подперев щеку рукой, затуманенным взором смотрел в свой бокал, точно надеялся отыскать пресловутую истину в вине. - Мама, - проговорил он задумчиво. - Где?! – подскочил король Наваррский, забыв, что горячо любимая теща полгода как умерла. Он ничего не боялся, кроме смерти от яда, а символом отравительницы для него была королева Екатерина. - Ма-ама, - терпеливо повторил король Франции, растягивая слова, не жеманясь, а потому что так язык меньше заплетался, - всегда говорила, что ты меня ненавидишь и хочешь убить. - И съесть?.. Ваше здоровье, маршал! – это относилось к пьяному Бирону. - И съесть, - тупо согласился король, кивнув отяжелевшей головой. - Вот же су… ой, я не то хотел сказать… старая жирная потаску… да что ж такое-то… она была неправа. А ты порядочно нарезался, ваше величество. - А ты нет? - Я - нет. - Вот зачем она это делала? - Она это делала, чтобы ты делал то, что нужно ей. - Меня как будто всю жизнь держали запертым в пыльном тесном ящике, - пожаловался король, - и только после ее смерти я выбрался оттуда. И не могу ни вдохнуть полной грудью, ни выпрямиться во весь рост – отвык! - Совсем как я, когда сбежал из Парижа в Нерак. - Это было не мое решение. Королева-мать сочла необходимым держать тебя пленником в Лувре. - Какая разница. Это было давно. Есть дела поважней. - Ты, должно быть, презираешь меня за убийство Меченого? Я должен был найти другой выход, да? Министр и советник короля Наваррского, благочестивый и известный своей добродетельной жизнью гугенот Дюплесси-Морнэ, спросил на днях: - Сир, вы что, подружились с королем? - А почему бы и нет? Король - хороший человек. Мы с ним никогда не враждовали по-настоящему, жизнь так сложилась. - Хороший человек?.. Содомит и организатор прогремевшего на всю Европу политического убийства?! Оригинальные у вас представления о хороших людях, мой господин! - Вот именно, - холодно прервал его Генрих Наваррский, - я - твой господин, Морнэ. Я выслушаю разумный совет, но решать буду сам, и не ты будешь мне говорить, что я должен делать, а ровно наоборот. И кто ты, судящий чужого раба?* Не медь ли ты звенящая**? Смотри, чтобы твоя праведность не лишила тебя спасения, ибо нет спасения без христианского милосердия и доброты! - Тебе не оставили выбора, мой бедный король. Меченый зашел слишком далеко. Гизы изменники, они продались Филиппу Испанскому. Чтобы покарать изменника, любой способ годится. - Кузен, здесь душно, давай выйдем на воздух, - морщась, попросил Генрих Валуа. – Наши люди уже изрядно набрались, наше присутствие их только стесняет. - Пойдем. Парк Плесси-ле-Тур благоухал цветущими глициниями, в тени которых упоенно целовались влюбленные парочки, от реки тянуло свежестью, в глубине аллеи пел соловей. - Май, - прошептал король. – Как будто нет войны… - А она есть. - Давно ли мы были юными и невинными, как этот май? И вот у тебя наполовину поседели усы и борода – в тридцать пять лет! - а я в свои тридцать семь и вовсе похож на пугало. Куда пропала жизнь, куда ушла наша молодость, Анри? Где те мальчишки, которые верили, что их жизнь будет прекрасной? - Не думаю, что у Господа хоть что-то пропадает бесследно, - серьезно ответил Беарнец. - Как думаешь, я проклят? Навеки отлучен от любви Божией? – огорошил своего наваррского кузена король. Тот не ожидал такого вопроса. Однако, прожив четыре года в Лувре на положении заложника, он многократно был свидетелем бурных припадков покаяния, когда король одевался в рубище, часами молился ничком на каменных плитах, запащивал себя до голодных обмороков и в кровь исхлестывал собственную спину бичом. Враги короля видели в этом жалкую комедию, Генрих Наваррский был добрее и поэтому видел нечто большее – грех, с которым не мирилась христианская совесть Генриха Валуа, но одолеть который бедняга не мог. Король терпеливо ждал ответа, который, по-видимому, не могли ему дать жирные католические прелаты. Вот, решил у протестанта спросить. - Я исповедую только одну религию – религию отважных и добрых***, - сказал король Наваррский. – Господь слышит их, на каком бы языке они ни молились. Мой человек в Париже в День баррикад видел, как ты просил Меченого отпустить захваченных лигистами швейцарских гвардейцев. Они всего лишь солдаты, но ты, король Франции, подверг свою жизнь опасности ради них. Толпа бесновалась, вопя: «На костер Ирода!», а ты, безоружный, смотрел в глаза смертельному врагу, которому бровью стоило повести, чтобы тебя разорвали в клочья. В тот день и час, даже если твои грехи были как Нельская башня, они обратились в прах перед очами Бога. - Какие глупости, Анри, - пожал худыми плечами король. – Это же были мои солдаты, они исполняли мой приказ. Я должен был их выручить. Не о чем говорить. - Неужели ты не боишься геенны огненной? – спросил он затем, теребя орденскую звезду. Король Наваррский наклонил к себе цветущую ветку глицинии и с наслаждением вдохнул ее аромат. - Всего лишь растение, а смотри, как своим цветением славит Бога! – сказал он. – В том, чтобы бояться ада, нет жизни, Генрих, а наш Господь – творец жизни. Нет, не боюсь. Я рассуждаю так: вот ты и я, два несовершенных человека, попортившие друг другу много крови, все-таки примирились. Пусть не сразу, но мы смогли это сделать. Так не богохульство ли думать, что наш Божественный Спаситель не примирится с тобой, видя твое раскаяние? Неужто всесовершенный Бог злопамятнее какого-то Анри из дома Бурбонов? - Я скучал без наших религиозных дискуссий после твоего побега, - улыбнулся Генрих Валуа. - А я вот нисколько не скучал без твоих миньонов, твоего братца Франсуа и особенно без мадам Екатерины! - Не могу упрекнуть тебя в этом, - вздохнул король. – Мать часто говорила: «Боже милостивый, чем я заслужила таких сыновей! Глупец, безумец, извращенец и трусливое ничтожество! Жанна д,Альбре счастливее меня, она родила только одного сына, зато она родила льва!» Когда они повернули к замку, он вдруг спросил: - Анри, а ты будешь жалеть, если я умру? Или обрадуешься? Только честно? Брата Шарло ты жалел, я помню. - Он плохо умер, даже хуже, чем жил. Нельзя так с живыми тварями… Я не обрадуюсь, Генрих. Я буду зол. Ты очень подведешь меня этим. *"Ты кто еси судяй чуждему рабу; Своему Господеви стоит, или падает. Станет же, силен бо есть Бог поставити его" (Рим. 14, 4) - Только Бог имеет право выносить окончательный приговор своему созданию. **"Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я – медь звенящая или кимвал звучащий" (1. Кор. 13, 1) - без агапэ, то есть доброты и жалости, все, что я говорю, - пустой звук. ***Подлинные слова короля Наваррского.