Король говорит

Давайте сядем наземь и припомним Предания о смерти королей. Тот был низложен, тот убит в бою, Тот призраками жертв своих замучен, Тот был отравлен собственной женой, А тот во сне зарезан, — всех убили. Внутри венца, который окружает Нам, государям, бренное чело, Сидит на троне смерть, шутиха злая. (Шекспир, «Ричард Второй») Король Генрих Третий: - Сражайтесь На стороне Наваррца, господа: Он мой наследник и король законный. ...Не плачь, мой брат Наварра: лучше - мсти. (Кристофер Марло. Парижская резня) Смотри, как перевозят снег В небесной лодке. Какой короткий выпал век, Какой короткий. (Лена Касьян) Король развил такую кипучую деятельность, какой от него никто не ожидал со времен Жарнака. Каждый день он читал и писал десятки писем во все отдаленные провинции, встречался с выборными представителями сословий, формировал новые части, по примеру наваррского кузена носился на коне, инспектируя войска, и, казалось, помолодел лет на десять. Было замечено, что король часто ездит с кузеном и его офицерами, без собственного эскорта, лишь в сопровождении племянника Шарля Валуа или Шико, и при этом весел и полон энергии, чего не случалось, наверное, с кончины принцессы Клевской. У него как будто высвободились силы, которые подтачивало вечное ожидание удара в спину. Все годы своего правления Генрих Третий жил с убеждением, что, во-первых, он ничего не может, а во-вторых, отвечает за все. От этого можно было рехнуться. А теперь оказалось, что когда спина надежно прикрыта, кое-что он все-таки может. Приближенные короля Наваррского вынуждены были признать, что Валуа оказался полезным и преданным союзником. *** После битвы в Сен-Семфорьенском предместье Беарнец предлагал преследовать и добить Майенна, но король возразил: - Много чести – двум Анри гоняться за одним Каролюсом*. Сам по себе он ничто. Опора Лотарингской семейки – толпа, чьи низменные страсти они искусно подогревают. Уничтожив Лигу, мы выбьем оружие у них из рук. - Про Филиппа Испанского не забывай, умник, - проворчал Генрих Наваррский. – Но вообще-то я должен извиниться. У тебя есть мозги! Объединенная армия двух королей прямо с марша штурмом взяла Санлис – авангардом командовал король Наваррский - и без боя заняла предместья Парижа Медон и Сен-Клу. Из окна штаб-квартиры короля в Сен-Клу открывался вид на мятежную столицу. Обняв кузена за плечи, Генрих Валуа подвел его к окну и сказал: - Вот оно, сердце Лиги. Мы нанесем удар сюда – прямо в сердце! 30 июля Беарнец уехал в свою ставку в Медон. Союзники согласовали план штурма, назначив его на 2 августа, на случай, если королевский парламентер, посланный в город с требованием капитуляции, привезет отказ. - Тебя оставлять-то страшно, - сказал на прощание король Наваррский, - ты же опять во что-нибудь вляпаешься. Будь осторожен, Генрих! Теперь, когда ясно, что на бранном поле гизарам не победить, остается одно – убить нас обоих. - Не волнуйся, братец, - рассмеялся Генрих Валуа, он теперь часто смеялся. - Я буду хорошо себя вести. *** Гонец с известием, что король смертельно ранен полоумным монахом-доминиканцем, застал Генриха Наваррского во дворе его резиденции в Исси, когда он садился на коня, собираясь смотреть испытания отбитых у Лиги новейших испанских пушек. - Что, никакой надежды? – спросил он гонца. - Увы, сир. Рана в живот. Мэтр Мирон сказал, что самое позднее к утру все будет кончено. Король желает привести двор к присяге, поспешите. Пришпоренный Турок, ничем не заслуживший подобного обращения, сорвался с места таким карьером, что свита едва нагнала короля Наваррского уже в Сен-Клу. …Ни на кого не глядя, Генрих Наваррский быстрыми шагами прошел мимо расступившихся придворных к постели умирающего короля. Генрих Валуа, высоко поднятый на подушках, укрытый до пояса одеялом, был в сознании. У короля было «Гиппократово лицо», не оставлявшее сомнений в том, что жить ему осталось несколько часов: виски и глаза запали, нос заострился, лоб казался восковым. Возле него находился его секретарь Мегре и придворный врач, мэтр Мирон, который то смачивал губы раненого водой, то вытирал мокрой губкой его лоб, покрытый испариной, то подносил нюхательную соль. Стоявшая рядом с постелью курильница источала аромат лаванды. Приближенные короля, знавшие, как он до брезгливости чистоплотен и чувствителен к неприятным запахам, постарались облегчить ему эти последние часы жизни. В изножье постели сидел заплаканный Шарль Валуа, чуть поодаль высился, как гора, еще не оправившийся от ран Крийон в повязках. Глаза у него были красные, как у кролика. У Генриха Третьего всегда были хорошие отношения с теми, кто его охранял и обслуживал, благодаря его добродушному характеру. Где-то за дверью жалобно скулила собака. Король протянул кузену руку, которую тот взял. Целую минуту они молча смотрели друг на друга. Затем Генрих Валуа жестом велел племяннику уступить место наследнику престола, и король Наваррский присел на постель. Все так же крепко держа кузена за руку, как будто тот мог вырваться и убежать, король заговорил – отрывисто, часто переводя дух, но громко и внятно: - Господа, слушайте мою волю, уважайте ее. Вот ваш повелитель. Никто другой не имеет прав на престол. Прошу вас как друзей, приказываю как король - клянитесь в верности новому королю Франции – вот этому моему брату, благородному принцу Генриху из дома Бурбонов. На колени! Раздался нестройный звон орденских цепей, кирас, шпор и шпаг. Все присутствующие, включая даже мэтра Мирона, преклонили колени. Генрих Наваррский встал. Он был бледен. - Брат мой, вот ваши новые слуги. Будьте добрым господином, проявляйте присущее вам милосердие, но не прощайте измены, ведь и наш Божественный Спаситель не простил Иуду. - Да, брат мой. - Вы видите, Генрих, что сделали со мной мои и ваши враги. Смотрите, чтобы и с вами не случилось того же. - Да, брат мой. – Беарнца точно заклинило на этом «да, брат мой», слов не было, зато был ком в горле, мешавший говорить и глотать. - Не забывайте, каких трудов мне стоило сохранить для вас корону. Не позволяйте порочить мое имя, чтобы вам самому не оказаться наследником Ирода. - Никогда. - Позаботьтесь о Шарле. Его отец вас любил. - Обещаю. - Господа! Теперь отойдите все на двадцать шагов. Мы будем говорить конфиденциально. Придворные отошли. Король обнял наклонившегося над ним Генриха Наваррского за шею и притянул ближе. - Анри, тебе не понравится то, что я скажу, - прошептал он на ухо кузену, - но ты должен вернуться в лоно Католической Церкви. Иначе я предвижу множество бед. Тебя ведь даже нельзя короновать в Реймсе! Беарнец молчал. В молчании чувствовалась просьба не настаивать на этом, так как он не сможет отказать умирающему, а согласие будет неправдой. Король понял эту невысказанную просьбу и вдруг улыбнулся: - Это были счастливые дни, брат. Вероятно, лучшие в моей жизни. Я рад, что уношу это с собой. - Не покидай меня, - попросил Генрих Наваррский. – Я знаю, как воевать. Я не знаю, как быть королем Франции. Генрих Валуа снова улыбнулся, до крови кусая губы. - Мы расстаемся не навсегда, брат. Как говорят турки – «Пока рай не воссоединит нас». - Мы завоюем Царствие Небесное, - сквозь слезы улыбнулся в ответ его кузен. - Подай мне нюхательную соль, Анри. Потолок кружится… Спасибо. Король помолчал, отдыхая, и сказал: - Анри, не давай в обиду моих людей. Гизы будут мстить им за Меченого. - Я сделаю так, что им будет не до того. - И вот еще что, позаботься о Луизе. Будь добрым с ней. Видишь, какая я свинья - чуть о ней не забыл, как забывал всегда. - Нет, вот именно с твоей Луизой я из принципа буду злым. Судя по всему, твой мозг уже умер! - До этого еще далеко. Вот ног я уже не чувствую. Король скрипнул зубами, тяжело перевел дух и заговорил снова: - Мне нужно столько сказать тебе, но трудно думать обо всем сразу… Вот что, Анри. Твои земляки будут говорить, что ты обязан им троном, и захотят управлять государством вместе с тобой. Не позволяй им этого. Ты теперь король Франции, а не вождь гасконцев или гугенотов. - Я понимаю, - отчего-то сипло ответил Генрих Наваррский и промокнул глаза рукавом. Он опять забыл про платок. «Вы совершенно опустились и стали настоящим мужланом в этом захолустье, сир», - бранила его Маргарита… - Не плачь, ведь я еще жив… Тебя будут упрекать, обвинять в неблагодарности, говорить, что ты предаешь старых друзей. Но ты помни о том, что Бирон, д,Эпернон, Сен-Люк теперь принадлежат тебе так же, как Морнэ, Рони и Шатильон. Они – тоже твои люди. Ты получил их в наследство вместе с короной Франции. - Генрих, я принимаю твое наследство целиком. Твою королеву, Крийона, собачек и всех твоих дармоедов. Даю слово, мои друзья-гугеноты не станут королями короля. - А теперь, если ты хоть немного меня уважаешь, уходи. Мне не дадут уединения, короли рождаются и умирают при свидетелях, но тебя здесь быть не должно. - Прими настойку опиума, и ты просто заснешь. - Нельзя. Наши враги могут оспорить завещание, сославшись на то, что мой разум не был ясным. Генрих Наваррский молча смотрел на него, потрясенный до глубины души. Такая мысль вообще не приходила ему в голову. Генрих Валуа усмехнулся: - Моя последняя битва. Я все еще король Франции, Анри. Я умираю за нее, как и обещал. Прощай, брат. Передай привет твоим храбрым гугенотам, и пусть они охраняют тебя как следует. А мне пора собираться в путь. Собака за дверью все скулила. Генрих Валуа сжал руку кузена с такой силой, что камень из королевского перстня больно вдавился в его ладонь. Король Наваррский поцеловал его в лоб и бросился вон из комнаты, чувствуя, что еще минута – и разрыдается так, что нюхательная соль потребуется ему самому. Уже на лестнице его настиг долгий страшный крик, как будто с кого-то заживо сдирали кожу. *** В четыре утра, в полном сознании, исповедавшись и причастившись Святых Тайн, Генрих Третий из дома Валуа умер. Ему было 37 лет. Король пал в неравной борьбе - не за власть, а за свою страну против охватившего ее безумия. Во Франции сменилась династия. *Каламбур, относящийся к карточной игре.