Наследник престола

Одно скажу в своем надгробном слове: Он был король – по доблести, по крови. (Шекспир, «Ричард Второй») Все теперь одному. Только кажется мне: Это я не вернулся из боя. (Владимир Высоцкий) Генрих Наваррский не спал в эту ночь. Когда незадолго до рассвета дворец в Сен-Клу огласился зычным криком: «Король Генрих Третий мертв!», он, перекрестившись, прошептал: «Краса твоя, о Израиль, поражена на высотах твоих!»* и заплакал. Вопреки мнению королевы Екатерины, что зятек ради короны всех Валуа зажарит и съест, Генрих не был рад. Он ощущал свалившуюся на него страшную тяжесть. Еще вчера у него был товарищ, с которым он делил это бремя, а теперь он остался один. На следующую ночь Генрих вошел в церковь, где стоял гроб с набальзамированным телом короля, и цыкнул на монашка, читавшего над усопшим: - Сгинь! Не могу видеть никаких монахов… не после того, как один из вас его убил. Чтец посмотрел ему в глаза, побледнел и сгинул. - Придурок! Всегда делал все не вовремя, даже сдох! – оставшись один, обругал Генрих покойника. Ему было так больно, что легче было злиться, чем чувствовать эту боль. Одна из свечей вдруг негодующе затрещала и выбросила длинный язык пламени. Генрих опомнился. - Бедный мой друг! Ты ни разу не подвел меня. А я даже не смогу похоронить тебя в священной усыпальнице наших предков. Гробницы Сен-Дени еще надо отвоевать… Смерть не обезобразила последнего Валуа, его спокойное бледное лицо в гробу казалось просветленным ликом христианского мученика. В складке бескровных губ чудился намек на виноватую улыбку, точно король был сконфужен, что так нелепо дал себя убить. - Это всё надо обдумать… - вздохнул Генрих. – А знаешь, я ведь тебя полюбил. Сначала я поддержал тебя, потому что у нас был общий враг, и правда была на твоей стороне, и этого требовал мой долг наследника престола. А потом я увидел, что ты настоящий потомок Святого Людовика, а не этой Жаб… мадам Екатерины. И, сам того не ожидая, как-то повернулся к тебе душой. Мне будет тебя не хватать, кузен. Он вгляделся в темноту и велел: - Выходи. - Я не хотел мешать вашему величеству, - выйдя из кабинки-исповедальни, сказал Шико. - Что ты ходишь за мной, как пес, потерявший хозяина? Мне нечем утешить тебя в твоем горе. Это нужно пережить. Но больно будет всегда, сколько бы лет ни прошло, уж я-то знаю. - Будьте осторожны, сир, - угрюмо сказал Шико. – Лига может нанести второй удар, сумасшедших фанатиков там предостаточно. - Несколько дворян-роялистов сегодня подали в отставку, не хотят добывать мне корону. А ты что решил? Тоже подашь в отставку или будешь служить мне? - До смерти одного из нас, сир, - просто ответил тот. - В таком случае вот мой первый приказ, капитан. Убийцу к королю, моему брату, пропустил генеральный прокурор де Гейль. Он даже не допросил этого монашка как следует, а ведь каждый второй доминиканец – лигист! - Не считая каждого первого, ваше величество, - вставил Шико. - Ты прав. Таким образом, у короля, моего брата, не было оснований подозревать человека, за которого фактически поручился генеральный прокурор. Я хочу знать, что это было – глупость или измена? Если де Гейль идиот, его нужно сместить; если предатель – повесить. Выясни это. - Слушаюсь, - ответил гасконец, подмел пол перьями шляпы и исчез. *** На отпевании правая рука мертвого короля приподнялась, сложившись в крестное знамение. - Как такое возможно? – шептались гугеноты и наиболее строгие из роялистов-католиков. Наследник престола в черном – фиолетовый траурный костюм не успели сшить до похорон - стоял у гроба и думал: «Ты никогда не умел постоять за себя, тебя все обманывали, обкрадывали, предавали, зато ты сумел встать за правое дело. Господь, который видит все, воздаст тебе за это и не вменит греха». Почему-то ему вспомнилось, как покойный король повесил дворянина, изобличенного в каннибализме. Поднялся ропот, ведь дворян не казнят позорной казнью, им рубят головы. Но Генрих Валуа сказал: «Вздернуть!» - и людоед отправился на Монфокон***. Последний Валуа был хорошим солдатом. Его так и не сумели убить в бою. «Мне легко было быть храбрым в своей вотчине, окруженному железной стеной моих земляков-единоверцев, каждый из которых готов умереть за меня. А ты был храбрым среди скорпионов и змей». *** - Он был отличным союзником, храбрым и верным своему долгу, - заметил барон де Рони. – Чего никак нельзя было ожидать от сына Екатерины Медичи, - подхватил Агриппа д,Обинье. - Надо же, как бывает: жил как ничтожество, а умер почти как святой. - Он умер как король Франции, - резко оборвал приближенных Генрих Наваррский. *** Наследник престола прошел мимо швейцарских гвардейцев, стукнувших алебардами, и вошел в опочивальню, где умер последний Валуа. Эти швейцарцы первыми закричали «Да здравствует король Генрих Четвертый!» - после того, как Валуа в День баррикад с риском для жизни вырвал их из лап Лиги, воля его была для них священна. Их примеру последовали Крийон и Луаньяк. В комнате было чисто, расторопные слуги убрали все следы страдания и смерти, курильница все так же источала аромат лаванды, в простенке висел очень похожий портрет короля с одной из его любимых собак. - Все вон, - коротко приказал Генрих Наваррский. – Хочу побыть один здесь. С постели, на которой умер ее хозяин, спрыгнула собачка Лилин и подбежала к Генриху, жалобно скуля. В то роковое утро она бросалась на Жака Клемана с таким яростным лаем, что ее пришлось унести. «Я умираю, потому что не поверил своей собаке», - сказал король, когда стало ясно, что рана смертельна. - Храброе верное сердечко, - погладив ее, вздохнул Беарнец, - почему ты не мастиф? Будь ты мастифом, ты помешала бы убийце. Он подошел к портрету. Большие черные глаза короля казались живыми, взгляд сопровождал Генриха, в какой части комнаты он бы ни находился. В самом портрете что-то неуловимо изменилось – то ли запечатленный талантливым живописцем Валуа помолодел, то ли еще что. Генрих и прежде замечал – портреты меняются, если сам человек уже покинул земную юдоль. - Это так обидно, Генрих! Так обидно и несправедливо! Вместе мы бы взяли Париж. А одному мне, которого добрые парижане ласково называют антихристом, они не откроют ворота. Что же теперь делать? Губы короля на портрете дрогнули - казалось, он хочет что-то сказать. На постаменте рядом стоял комплект вороненой миланской брони, искусно собранный в пустотелую фигуру рыцаря. Вдруг из железной перчатки вывалился меч и упал к ногам наследника престола. - Воевать? Это я и сам знаю, - вздохнул Генрих. – Ничего нового. Скажи-ка лучше, как ты там? Со стола без всякой видимой причины вдруг с грохотом упала Библия. Она раскрылась от падения. Генрих поднял ее и, потрясенный, прочитал строки апостольского послания, отчеркнутые рукой покойного короля: «Кратковременное легкое страдание наше производит в безмерном преизбытке вечную славу»****. *2 Цар. 1 Плач Давида по Ионафану. **Монфокон - место казни через повешение в средневековом Париже. ****2 Кор. 4,16–17