Перед битвой

Одним ожесточеньем воли Вы брали сердце и скалу. (Марина Цветаева) 14 марта 1590 года, 7 часов утра - Сир! А что вы сделаете в первую очередь, когда мы победим? – спросил за завтраком маршал Арман де Гонто Бирон, некогда заклятый враг Беарнца, без колебаний признавший его после смерти Валуа своим государем. Генрих Наваррский умел добиваться от бывших недругов не просто вынужденной лояльности, а любви. С Бироном ему это удалось в полной мере. Он приблизил и обласкал старого маршала: человек норовистый, тяжелый, зато вояка храбрый, пригодится. Да и репутация Бирона – неподкупного, несговорчивого, подчас даже вздорного гордеца и упрямца – теперь работала на него. Трудно сказать, какого ответа тот ожидал – «воздвигну колонну с барельефами»? «Закажу лучшему живописцу свой парадный портрет с лавровым венком на голове»? «Отберу у дворян-гизаров поместья и раздам своим сторонникам»?.. Генрих сказал: - Когда мы победим, я в первую очередь прикажу собрать все карикатуры и памфлеты на всех участников этой войны и сжечь их. И под страхом Бастилии запрещу их копировать и распространять*. - На всех?! – радостно переспросил Теодор де Шомберг, фаворит покойного короля. Умничка, смекнул свою выгоду. - Но, сир, далеко не все произведения этого жанра являются клеветой. Некоторые правдивы, - возразил д,Обинье, который был автором многих из них. Король Наваррский – его в основном называли так, поскольку до коронации он не был помазанником Божьим, а лишь наследником престола – возразил: - Ты ошибаешься, Агриппа. Они лживы все до единого, так как продиктованы ненавистью. - За других памфлетистов не поручусь, но я не врал! – надулся, как мышь на крупу, поэт. - Конечно, нет, - успокоил друга Генрих, - но бывает и так, что факты соответствуют действительности, однако их трактовка искажает общую картину. - Я понимаю, ваше величество, покойный Валуа был вашим другом, - не сдавался д,Обинье, которому очень не хотелось смотреть, как горят его произведения, - но к чему запрещать памфлеты против Гизов? - Да потому, пень дубовый, что у Меченого подрастают сыновья, - вспылил Генрих. – Они смирятся с тем, что их отец защищал неправое дело и проиграл, но не с глумлением над его жизнью и смертью. Благородный человек смирится с поражением, но не с унижением, и значит, как только вырастут наши дети, они вцепятся друг другу в глотки, и этому не будет конца! - Мудрое решение, сир, - поддержал Беарнца маршал Жан д,Омон. Он, так же как Бирон, Крийон, Шико, Шомберг, сразу же положил свою шпагу к ногам наследника престола, в чем сыграла свою роль дружба с графом де Шатильоном. А вот Ногарэ д,Эпернон, хоть и изъявил лояльность, попросил отпуск и уехал в свое поместье. Жаль, он самый дельный из любимчиков Генриха Валуа, хоть и небрежен в обращении с казенными деньгами. Роялисты выглядели довольными, а вот старые друзья-протестанты дулись. Не один Агриппа, а почитай что все. Ну, началось… - Никто не собирается замалчивать неприглядную правду, - терпеливо пояснил Генрих, - но издевки над побежденным противником – это отравленные парфянские стрелы: раны, нанесенные ими, не заживают. А если не залечить раны, гражданская война через несколько лет вспыхнет снова, с еще большим ожесточением. Друзья, нравится нам это или нет, мы - единый народ! Гасконцы, нормандцы, бретонцы, бургундцы, пикардийцы, анжуйцы – все мы французы! Мы можем резать друг другу глотки, но мы не должны отказывать друг другу в человеческом достоинстве, не должны осквернять могилы и плясать на костях. Меченый заплатил смертью за свои преступления – мир же его праху. Никаких карикатур. Никаких эпиграмм и памфлетов. Никакого глумливого смеха. Я этого не потерплю. - Да будет так, - сказал Максимилиан де Бетюн, барон де Рони. - Однако противник зашевелился, - заметил командир конной гвардии Беарнца - маркиз де Виньоль по прозвищу Ла Гир (Гнев), глядя в подзорную трубу на боевые порядки Лиги. - Что ж, за дело, друзья, - поднялся из-за стола король Наваррский. – Мои доспехи, мою лошадь, мое знамя и мой эскорт! * И он сделал это.