Фиолетовый плащ

А если у вас истребителей много, Пишите в хранители нас. (Владимир Высоцкий) Кто-то тронул Генриха за плечо. Он обернулся и увидел кузена Валуа, который держал в поводу его коня. На короле был траурный фиолетовый колет, близнец того, который перешили для Генриха, и такой же плащ, расшитый золотыми орденскими звездами Святого Духа. - Тебя увидят, - сказал Генрих, с радостью осознав, что голос и язык ему повинуются, как прежде. Король покачал головой. - Увидят не меня, а одного из твоих гасконских дворян, смуглых, носатых и никому неведомых. На, попей, - он протянул Генриху флягу с водой. – Мальчик выживет. Генрих пил долго и жадно, захлебываясь. Наконец, он вернул флягу и сказал: - Ты понимаешь, это же просто один из свитских, которые носят мой хвост и при виде которых я делаю усилие, припоминая – а это еще что за дармоед, когда приблудился? - Он для тебя был просто «эй, малый, подержи мою лошадь», а ты для него - вроде Святого Людовика. - А ты его там видел? Святого Людовика? - Шутишь? Я бы от стыда провалился в преисподнюю! Кузен подвел Генриху Турка и даже подержал стремя: - Ну, хватит быть рейтаром, Анри. Пора снова становиться главнокомандующим. Генрих отстегнул от пояса подзорную трубу, вытянул шею, всматриваясь, покачал головой: - Рано. И зачем-то спросил, садясь в седло: - Я тебя еще увижу? - Я буду недалеко. *** Чутьем полководца, выигравшего уже немало битв – при Каоре, при Кутра, при Сен-Семфорьене, при Арке, – Генрих чуял: еще не время с холма двигать полки на врага картинным повелительным жестом. Недаром сегодня прозвучал рыцарский клич «Монжуа Сен-Дени!» - французы нуждались в короле-рыцаре, который ведет их в бой, а не посылает. Турок был бодр и свеж, будто и не носил с самого утра всадника в доспехах, обвешанного оружием. Генрих благословил свою давнюю верную союзницу - королеву Англии – за такой подарок. Он проскакал мимо Крийона и де Гриссака, чьи пешие латники добивали алебардами конников Немура, и вдруг оказался окруженным своими конногвардейцами и дворянами свиты – д,Обинье, Ларошфуко, Шомбергом, Ла Тремуйлем, Рони, Шатильоном, маркизом де Виньолем. Все они были в забрызганных кровью, помятых и посеченных доспехах. - С ума вы съехали, сир! – негодующе вскричал Агриппа. – Я подам в отставку, потому что я бесполезен! – заорал, тесня своего повелителя конем, Бертран де Виньоль. - Зачем вам ваша конная гвардия, если вы просто удираете от нее?! - Я тоже подам в отставку, - подхватил барон де Рони, - это неслыханно! Вы не имеете права! - Сир, вы не должны отрываться от эскорта! – более уравновешенно поддержал товарищей граф де Шатильон. - А может, это эскорт не должен отставать от меня? – парировал король, которому очень надоели поучения и попреки. Лицо маркиза де Виньоля вытянулось. Генрих тотчас пожалел о своих словах. - Ну-ну, не дуйся, Ла Гир, кирасиры герцога Немурского – рубаки знатные, в схватке с ними завязнуть не стыдно. А что сам герцог? - Подъезжает к Парижу, вероятно, - со смехом ответил Ла Тремуйль. - Удрал?! В разгар сражения?! Бросив свои полки?.. Я думал, во Франции был только один принц, бросивший армию на произвол судьбы*, а их много, оказывается! Что ж, господа лигисты, и дело ваше – подлое дело, и сами вы – подлецы!.. А кто-нибудь видел, как погиб граф Эгмонт? - Обыкновенно, ваше величество, - пробасил Теодор Шомберг, - шальная пуля, свалился с коня, затоптали. Раненым он упал или уже убитым – в свалке не разберешь. - Божья воля, солдатская смерть. Но смотрите, друзья, сдавшихся не добивать, это урон моей чести. Король привстал в стременах, глядя в подзорную трубу на грохочущее, затянутое клубами порохового дыма поле, и сказал: - Смотрите-ка, Боров опять припечатал пузом беднягу д,Омона. Пора его выручать. За мной! Наварра! – Генрих прокрутил в руке палаш, со свистом рассек воздух. - Наварра!!! - взревели, с лязгом выхватывая клинки, конногвардейцы и дворяне свиты. «Скажи д,Омону, что он задница!» «Не хочу. Он мне нравится. По крайней мере он здесь, и не бежит, а пятится со шпагой в руке. А задница у нас д,Эпернон». В уши ударил тяжкий слитный топот. Ах, хорошо! Как он любил эти минуты перед тем, как врубиться с разгона в ряды неприятеля, испытать свою ратную удачу, напоить кровью клинок. Азарт боя, как молодое вино, шибанул ему в голову, разгорячил кровь, зажег румянец на щеках. На скаку его догнал Шико, поравнял с Турком свою лошадь, весело проорал, перекрывая свист ветра и грохот копыт: - Ваше величество, контратака Крийона и швейцарцев увенчалась полным успехом! Мы захватили батарею, д,Омаль в плену. Сир, у нас снова есть пушки! - Пушки!.. После боя я тебя за это обниму! - Вот здравая мысль, сир! А то граф де Гиш зачем-то обнимает кулеврины! - А что с Омалем? Ранен? - Да малость расшибся, когда его с лошади стащили, а так ничего! - Надеюсь, его никто «случайно» не грохнет! Ветер, бьющий в лицо, заталкивал слова обратно, и от этого было еще веселей. *** Герцог Майеннский собрал в кулак все оставшиеся силы и обрушил этот кулак на левое крыло королевской армии. Определенного плана у него не было, он наудачу пытался прорваться хоть где-нибудь: если д, Омон побежит, поражение Лиги не превратится в полный разгром, появится шанс отступить со знаменами, огрызаясь огнем, а Беарнец будет собирать свои опрокинутые полки и не сможет преследовать. Маршал Бирон и герцог Монпансье ожидали второй попытки прорыва и были наготове. На этот раз они не стали ждать, пока д,Омон начнет пятиться под натиском неприятеля, и контратаковали сразу же. Пешие латники с алебардами – против пеших латников, кирасиры – против кирасир. Грудь с грудью, лязгая железом о железо, в пороховом дыму. Визжали, становясь в свечки, лютые боевые жеребцы, рвали один другого зубами, целясь перекусить становую жилу. Потерявшие седоков кони ошалело метались, топча своих и чужих. Взлетали и падали тяжелые алебарды, рассыпали искры, сшибаясь, кавалерийские палаши. Пороховой дым ел глаза. Грохотали залпы – это шли вперед, теряя убитых и раненых, но держа безукоризненный строй, гугенотские аркебузиры, спасшие Генриха Валуа в Сен-Семфорьенском предместье. Первый ряд, выстрелив по команде, разом опускался на одно колено – и тотчас рявкали ружья второго ряда. И, перекрывая грохот ружейной пальбы, лязг металла, ржание, крики и стоны, мощно и грозно звучало многоголосое пение: Господь – свет мой и спасение мое: кого мне бояться? Господь крепость жизни моей: кого мне страшиться? Если будут наступать на меня злодеи, противники и враги мои, чтобы пожрать плоть мою, то они сами преткнутся и падут. Если ополчится против меня полк, не убоится сердце мое; если восстанет на меня война, и тогда буду надеяться. Услышь, Господи, голос мой, которым я взываю, помилуй меня и внемли мне. Не скрой от меня лица Твоего; не отринь во гневе раба Твоего. Научи меня, Господи, пути Твоему и наставь меня на стезю правды, ради врагов моих; не предавай меня на произвол врагам моим, ибо восстали на меня свидетели лживые и дышат злобою. Но я верую, что увижу благость Господа на земле живых. Надейся на Господа, мужайся, и да укрепляется сердце твое, и надейся на Господа!** Генрих ощущал себя не собой, а острием копья, копьем же был его конный полк и скакавшие слева и справа дворяне свиты. Он направлял удар этого копья и никому не уступил бы своего места. Он был силен в рубке, сильнее многих дворян, не признававших никакого оружия тяжелее шпаги, поскольку мастерски владел тяжелой алебардой, - мышцы на его правой руке вздувались стальными буграми. Врезавшись грудью коня в кровавую карусель, в которой перемешались всадники Бирона и Монпансье с лигистами, он сходу зарубил двоих, а третьего кольнул в бедро, там, где не вдруг остановишь кровищу, и ударил в лицо железной гардой. Сбоку блеснула вспышка, раздался грохот пистолетного выстрела. Мелькнул фиолетовый плащ, и пуля прошла мимо, а стрелявшего проткнул рапирой Шико. *Франсуа Анжуйский (Месье), который бросил свою разбитую армию у Антверпена и удрал в Париж. **Пс. 26.