Вино победы

Когда-нибудь потом наступит Божье время, И мудрая Любовь взойдет на царский трон. И кто-то вроде нас закинет ногу в стремя, Чтоб ехать не на брань, а к Богу на поклон. Но нынче целый мир идет на нас войною, Он чует нашу кровь - тем хуже для него. Душа моя чиста, друзья мои - со мною, И значит, мы еще посмотрим, кто кого. Кем мы были для Отчизны, Не ответит нам ни один судья. Жаль, что меру нашей жизни Мы поймем, из жизни уходя. (Сергей Трофимов) «Анри, заканчивай с подвигами Амадиса Галльского!*» «Что значит заканчивай?! Я только начал!» Отбить. Рубануть наискось. Отбить. Принять удар на гарду. Отрубить кисть вместе с палашом. Отбить. Уколоть в шею неприятельского коня – вздыбился от боли, сбросил седока… Рубануть сверху вниз, готов. Сломать чужой клинок у самой гарды – плохонький, с раковинками… Да он сопляк совсем, смешная безусая рожица, испуганные глаза - летящую смерть не остановишь, но можно повернуть клинок, чтобы удар пришелся плашмя, - мальчишка ткнулся лицом в гриву… Ударить коня по крупу – скачи, приятель, уноси своего желторотого вояку! К мамке уноси! Выстрел справа. Мимо. Блестит клинок слева – навстречу взлетает палаш Ла Гира, все кончено. Финт, заставить открыться, кольнуть в мелькнувшее незащищенное горло. Отбить. О, этот без кирасы, - рубануть снизу вверх наискось, от колена, с потягом, - готов… Нырнуть под чужой палаш, кольнуть в открывшуюся щель в сочленении доспехов. Отбить. Отбить. Отбить. А ты затейник, жаль, что не мне служишь. Вот тебе, попрощайся с рукой, которую ты поднял на своего короля. Грохот выстрела – это Агриппа пристрелил молодца, нацелившегося подсечь ноги Турку. Отбить. Отбить. Принять на гарду и отбросить чужой палаш. Турок встает на дыбы, ну что за умница, сам знает, что нужно. Рубануть с плеча, страшным ударом сверху вниз. Под Ларошфуко рухнул конь, над упавшим взлетел палаш – мелькнул фиолетовый плащ, блеснул клинок, отбивая удар, и вот уже подскакавший Шатильон втаскивает друга на круп своей лошади. Шпага слева, а справа – кавалерийский палаш. Крутануться в седле, добавляя силы удару, - и без затей, не отбивая, срубить все вместе. Ах, черт, палаш застрял, врубившись в седло, - придется, выдергивая, принять шпагу на кирасу. Сломалась, отлично, а теперь рвануть пистолет из ольстры – и нна тебе пулю прямо в чугунный лоб! А это, блядь, что за хрень? Польская сабля - не иначе, сувенир с той поры, когда Генрих Валуа был польским королем. Что ж ты ее так крутишь-вертишь, употел весь, умрешь уставшим! Ну, вот. Умер. *** Битва догорала, как костер, чьи угли еще полыхают алым и вишневым, прежде чем распасться золой. Горнисты играли сбор, сзывая бойцов, потерявших из виду свои полковые штандарты. Кое-где королевские пешие латники еще резались с пешими латниками-лигистами, стоя на грудах мертвых тел. Маршал д,Омон, нестойкий в обороне, но яростный в наступательном бою, во главе своего эскадрона гнал и рубил уцелевших кавалеристов Немура, не давая пощады. Человеческие и конские трупы устилали поле боя страшным ковром; усталые лошади уж не прыгали через них, а наступали. К палаткам хирургов брели раненые в повязках, поддерживая друг друга и опираясь на свои мушкеты и аркебузы. Стороной конники гнали пленных – кто-то шел понуро, глядя себе под ноги, а кое-кто оглядывался по сторонам в надежде высмотреть среди победителей родственника или друга: обычное дело во всякой междоусобице. Поодаль, ощетинившись стальным ежом, стояли в боевом порядке лигистские наемники-швейцарцы – их не трогали: эти возьмут не жизнь за жизнь, а поболее, ну их к свиньям, прикажет король – разберем швейцарского «ежа», а нет – пусть уходят. Лютость уже не та, человеческой душе положен предел, столько часов беспощадной резни истощили и физические, и моральные силы. Генриху подвели свежего коня – прекрасного андалузского жеребца, а взмыленного Турка оруженосцы, расседлав, накрыли попоной и увели шагать в поводу. Под королевский штандарт съезжались офицеры – артиллерист Филибер де Ла Гиш, легко раненный и очень гордый этим Франсуа Монпансье, Бальтазар де Гриссак, Луи де Крийон верхом на исполинском коне-чудище, под стать седоку, кузен Генриха Бурбон-Конти, граф Овернский, командиры королевских швейцарских полков - кантона Гларис, кантона Граубюнден, кантона Золотурн. Каждого король обнимал, как любимого брата, был ли это земляк-южанин или роялист, простой шевалье или принц крови. Подъехал маршал д,Омон, бросил к ногам королевского коня штандарт герцога Немурского, доложил: - Ваше величество, неприятель отдал поле**. Из трех военачальников Лиги один убит, второй в плену, и только Шарль де Майенн спасся бегством, бросив остатки своей армии. - Любопытно, сколько тяжеловозов Боров заранее приготовил для бегства? – прыснул со смеху Франсуа Шатильон. - Это дерьмо никогда не утонет, - плюнул маркиз де Виньоль. - А если камушек привязать? – хмыкнул Шико. Он стоял в ряду свитских дворян-гугенотов, земляков короля, - те уже привыкли к нему и перестали коситься. Да и он сам, по-видимому, перенес свою преданность покойному Валуа на его преемника – в той мере, в какой вообще одна привязанность может заменить другую. - Наши потери? – спросил Генрих, жестом остановив смех. - Пятьсот убитых, около тысячи раненых. - Потери неприятеля? Трофеи? - Убитых считают, по-видимому, их около трех тысяч. Выбито много офицеров. Взято три тысячи пленных. Много трофеев, их тоже еще подсчитывают, на данный момент ясно, что нам достались пять исправных пушек, несколько сотен прекрасных обученных боевых коней и все вражеские знамена. Красивое надменное лицо Жана д,Омона, обычно суровое, казалось помолодевшим, глаза сияли – даже ему ударило в голову вино победы. Король обнял и поцеловал его. - Это была великая битва, и она выиграна, государь. Генрих тихо ответил: - Но не война. «Маленький наваррский королек», как издевательски называл его Меченый, рос, рос – да и вырос в первого полководца Франции. Только заметили это не сразу и не все, а лишь те, кто знал, куда смотреть. И первым из этих прозорливцев был старый маршал Бирон. Он подъехал к королю, стряхивая с иззубренного палаша кровавые капли. Генрих встретил его своей чарующей улыбкой (а улыбаться он умел так, что таяли даже каменные сердца), на которую тот ответил оскалом дружелюбного волкодава. Мол, вы мне тоже очень симпатичны, ваше величество, а что рожа вся перекошена – не принимайте на свой счет, я всегда так выгляжу. - Отличная работа, мой друг! Превосходная работа! – обнимая его, воскликнул Генрих. - Я много выиграл с тех пор, как мы с вами пришли к взаимопониманию. - Полагаю, мы оба не в накладе, сир, - ответил маршал. – Вы приобрели верного вассала, я – отличного короля. Что делать со швейцарцами? Я бы дал им уйти. Можно, конечно, и атаковать, но это если вам надоела ваша конница. - Пусть уходят. Не чините им препятствий. - Сир, мы взяли в плен тринадцать сотен германских ландскнехтов, тех самых, которые при Арке подняли белый флаг, а потом открыли огонь, перебив много наших. Как прикажете с ними поступить? - Обезглавить. Обьяснив, за что. - Всех? – деловито уточнил Бирон. На лице свирепого старого воина не дрогнул ни один мускул. - Всех, - после секундного колебания кивнул король. - Сир, вы сегодня добры как никогда! – попятился изумленный Рони. – Не узнаю моего государя, который плакал, глядя на убитых королевских офицеров после Кутра! - Я добр к своим поданным, - сухо ответил Генрих. – Я пощажу французов, которые сбились с дороги в этом хаосе. Но не иностранных наемников! Пусть все знают: нельзя прийти с оружием в мое королевство, поднять белый флаг и вероломно перебить моих солдат, а потом сдаться в плен, и все будет хорошо. Нет, все будет плохо! - Человеку по имени Анри Бурбон это претит, - добавил он со вздохом, - но король сделает так, как лучше для Франции. «Ты будешь великим королем, Анри. Я счастлив и горд, что, пусть в малой степени, но облегчил тебе путь к трону». «Лучше бы ты мне ничего не облегчал, а делил со мной эту ношу. Мы вместе еще до осени взяли бы Париж, не пролив при этом реки крови! И хватит болтать у меня в голове. Без тебя тошно». «Не гневи Бога. Ты сегодня одержал победу, достойную Цезаря, братец. Мой маленький братишка». *** - Мэтр, я не спрашиваю вас, кто этот сатир, у которого от меня только перья на шляпе, и кому и с какой целью он так интимно подмигивает в разгар сражения. Я не спрашиваю, почему животное, которое вы рисовали с Турка, имеет идеальную форму шара. Но, Святая Пятница, почему у него глаза-то расположены в одной плоскости? Уважаемый мэтр, у лошадей морды! А морда – это когда глаза по бокам! - Ну и рисуйте тогда сами, ваше величество, - обиделся живописец. «Закажи ему портрет Марго. Если он и ее так приукрасит, она ж его отравит, в лучших традициях нашей семьи». «Вот отличная мысль! Это принесет большую пользу искусству живописи. Потомки мне скажут спасибо». Художник писал конный портрет победителя при Иври, победитель позировал и с неудовольствием косился на собственную придурковатую физиономию на портрете, Генрих Валуа кис со смеху, стоя за креслом кузена и играя с его любимым спаниелем по кличке Цитрон. Генрих и спаниель его прекрасно видели и даже осязали, остальные – нет. Соскучившись стоять, он плюхнулся в соседнее кресло и утянул со стола засахаренную грушу. «Ммм, конфеты!» Генрих совершенно безмятежно относился к тому, что его навещает покойный кузен, появляется и исчезает, болтает без умолку, причем окружающие его или не видят, или принимают за кого-то другого. При этом Генрих Валуа был ничуть не похож на привидение и в каком-то смысле даже больше похож на себя, чем до того, как его убили. На себя в молодости – храброго и веселого, любившего охоту, войну и красоток, а не смазливых юношей, причудливые наряды и четки из черепов. Впрочем, духами он все равно благоухал, но уверял, что это от него не зависит. Оно само. «Вероятно, от меня и в раю будет разить порохом, железом и конским потом». Что он в свой срок тоже будет в раю, Генрих не сомневался: он знал, что он отличный парень, и Богу это известно лучше, чем кому бы то ни было. «Слушай, братец, а почему ты именно ко мне ходишь? То есть я не возражаю, но вроде мы с тобой не самые близкие люди?» «Тут я могу только предполагать, сам еще не все понимаю. Может, потому, что у нас с тобой есть незаконченное общее дело, и это важно для меня. А может, потому, что своим теперешним состоянием я обязан тебе». «Не понял!» «Благодаря тебе я узнал, что можно жить не так, как нас всех учила наша мать. Знаешь, почему я так медлил, не решаясь заключить с тобой союз, когда все оставшиеся у меня сторонники, от Бирона до Шико, умоляли меня об этом?» «Ты думал, что я, вероятно, разобью твоих врагов и верну тебе трон, но потом ты от меня не избавишься». «Нет, я был уверен, что это ты от меня избавишься, как только я объявлю тебя законным наследником престола». «Ты идиот, Генрих. Тебя заставляли воевать со мной – я громил твои войска, но посягнул ли я хоть раз на твою жизнь или корону?» «Я счастливый идиот, Анри. Потому что я ошибался. Оказывается, можно и по-другому». *Амадис Галльский - герой популярного французского рыцарского романа, идеальный рыцарь.   **отступил