Ангел-хранитель

Осада шла ни шатко ни валко, парижские ремесленники и мелкие буржуа уже съели всех кошек и собак, но решали не они, а те, кто решал, не голодали. Король пребывал в прескверном расположении духа: во-первых, жалел людей («Это не чужеземные враги, а мои подданные! Я их отец! Я не должен так поступать!» - кричал он на военном совете), во-вторых, он в принципе ненавидел долгие осады, в силу непоседливости и живости характера. Обожал штурмы, но штурмовать Париж с пятнадцатью тысячами войска – это если хочешь прославиться как самый тупой полководец в истории. Генрих отдал инициативу маршалам (наступательными операциями он неизменно командовал лично, а осада вгоняла его в тоску) и исподтишка с помощью верного Филибера де Ла Гиша обстреливал город... хлебными караваями. Вскоре он погорел на этом неблаговидном занятии и, схваченный за шиворот своими возмущенными штаб-офицерами, грустно, но твердо сказал: - Не могу я уморить голодом свою столицу ради того, чтобы сесть на трон. И не верю, что если я так поступлю, наше дело останется правым. Не стоит оно того. Никто не может идти против своего сердца, а мое сердце говорит, что нельзя начинать царствование с голодной смерти сотен тысяч подданных. Я их отец! После этого он приказал пропустить через кольцо осады женщин и детей, которые пожелают покинуть мятежную столицу. - Сир, вы сами сводите на нет все наши усилия, - сурово выговорил королю маршал Бирон, - смысл блокады в том, чтобы подорвать боевой дух противника видом страданий мирного населения. - Милый мой Гонто, вид этих страданий подрывает в первую очередь мой боевой дух, - развел руками король, - как быть с этим? Да и не верю я в успех этой осады. - Я страшно зол на короля за то, что он мешает нам выполнять свою работу, - сказал маршал д,Омон своему другу, гугенотскому военачальнику Шатильону, - но... еще больше люблю его за это. - Как и я, когда после Кутра он отказался идти на Париж, хотя у Генриха Третьего на тот момент не осталось никакой армии, кроме швейцарцев и Крийона, а наши солдаты просто рвались в бой, - ответил тот. – Таков уж наш король; доброта и милосердие в его душе берут верх над практическими соображениями, а подчас и над здравым смыслом. *** - Ваше величество, могу я задать вам личный вопрос? – обратился маршал д,Омон к Генриху, когда они совершали ежедневную конную прогулку ввиду городских стен. Король, без шлема, в своей знаменитой шляпе, на приметной лошади, представлял отличную мишень, но это его не смущало. «Пусть привыкают к необходимости видеть меня, - усмехался он в усы. – Так приручают дикую лошадь из табуна: помещают ее в закрытую леваду и день за днем прогуливаются снаружи, все ближе и ближе, но до поры до времени не пытаясь войти. Можно, конечно, накинуть аркан и объездить, но первый способ вернее – он рождает любопытство, а потом и доверие». - Конечно, друг мой. Вы столько для меня трудитесь, я ваш должник. - Напротив, сир, это я еще не заплатил свои долги ни вашему величеству, ни графу Шатильону. Собственно, мой вопрос касается этого. Я знаю, что вы умеете карать без пощады, но при этом никому никогда не мстите. Вы прощаете всех, кого нет необходимости лишать жизни, чтобы остановить. Почему вы это делаете, сир? Удивленный Генрих с наигранным легкомыслием пожал плечами: - Любезный д,Омон, я ленив и добродушен, второе вытекает из первого. - Это не ответ. Я имею в виду, почему и как вы прощаете? Как убеждаете себя в этом? - Как Бог, - быстро ответил король. И, встретив изумленный взгляд собеседника, пояснил: - Думаете, Бог не любит справедливость? Но она не всегда достижима, потому что бывает так, что виновны обе стороны, и карать лишь одну из них – значит умножать зло. Или еще бывает так, что все сплелось в слишком тугой узел, который невозможно развязать – только разрубить безоговорочным прощением. А бывает и так, что если упорно доискиваться правды, - вылезают такие концы, что непонятно, как их снова спрятать. Помните слухи, которые ходили о смерти короля Франциска? - Что королева-мать, когда у юного короля сделалось воспаление в ухе, вместо лекарства влила ему яд? – простодушно уточнил маршал. - Любезный д,Омон, вы бесценны! – расхохотался Генрих. – Ваши слова о том, что меня не любят одни только содомиты*, утешают меня, когда я вижу какую-нибудь перекошенную от верноподданнических чувств рожу… Но на такие вопросы нет необходимости отвечать подробно, достаточно сказать: «Да, помню». - Понял, - кивнул д,Омон. – Да, помню. А вот вы запамятовали: я тогда сказал «пи…расы», а не «содомиты». - Ну, неважно, - придушенно просипел король, кусая губы, чтобы снова не заржать аки конь. - Я также помню, каковы были ваши земляки и единоверцы в пору, когда их вождем был Колиньи, - продолжал маршал, - а вы тогда были юным и неавторитетным для них, - только знамя, а не король. Тогда с ними было невозможно ужиться. Теперь другое дело; и причина определенно в том, что они не хотят вызвать ваше неудовольствие. - Возвращаясь к вашему вопросу, - сказал, улыбнувшись, Генрих, - из Писания мы знаем, что Господь дает грешникам время для покаяния. Я поступаю так же. Иногда человеку нужно дать время, чтобы он осознал свои заблуждения. Маршал Бирон в бытность губернатором Гиени доставил мне много неприятностей; если бы я тогда поступил так, как требовали горячие головы из числа моих дворян, я сам лишил бы себя верной шпаги и доброго друга. - В тот день в Плесси-ле-Тур мы все не знали, чего ждать, - задумчиво проговорил д,Омон, - и спрашивали себя, не совершаем ли мы самоубийство. Союз с Юго-Западом был единственным шансом для короля, но с теми людьми, которые наводнили Париж при адмирале, союз был невозможен. Однако в тот день мы увидели совсем других гугенотов. С такими еще можно иметь дело. Генрих улыбнулся, вспомнив, как в тот день они с кузеном наблюдали за встречей своих сторонников. Как медленно, едва ли не крадучись и держа руки на виду, сближались недавние враги. Как бледный от волнения Франсуа Шатильон искал кого-то взглядом в толпе – и, увидев такое же бледное и перевернутое лицо д,Омона, прикусил губу и шагнул вперед, раскрывая объятия. Как маршал в первый момент даже отшатнулся, не веря глазам. Как Генрих Валуа схватил наваррского кузена за руку, потрясенно шепча: «Ты видишь, Анри?! Ты видишь?!» Как потом эти двое долго стояли обнявшись, и толпа с двух сторон обтекала их… - Дорогой друг, в те годы, когда меня упрекали, что я бездействую, я был занят тем, что воспитывал своих людей. Мне нужны были солдаты, которые пойдут по Франции не как чума или саранча, – опустошая все на своем пути и вызывая всеобщую ненависть. Я начал действовать не раньше, чем отучил своих гугенотов и католиков бросаться друг на друга и приучил прилично себя вести. *** После военного совета, который закончился заполночь и на котором они так ни к чему и не пришли, усталый король возвратился в свою палатку. В его кресле, за его столом сидел кузен Валуа и исправлял недописанный сонет на латыни, посвященный Габриэли д,Эстре. - Аминь, рассыпься, - безнадежно попросил Генрих. - Я тоже рад тебя видеть… Во-первых, ты никакой поэт, Анрио, во-вторых, эту метафору ты спер у Катулла! Ты бессовестно списываешь, как списывал в детстве! И, в-третьих, в спряжении латинских глаголов тут две ошибки! Стыдись! - Стыжусь, - согласился Генрих и прямо в забрызганных грязью ботфортах рухнул на кровать, - впрочем, моя дама не латинистка. - Когда у тебя раздражающая мать или жена, так и тянет сделать то, что вывело бы ее из себя, верно? - Верно, верно. Лучше скажи, когда Париж откроет мне ворота. Если умный такой. - Я уже говорил. Когда ты пойдешь к мессе**. Генрих попытался пнуть кузена ногой, но не достал. Валуа невозмутимо продолжал рыться в бумагах у него на столе. - Что ж, давай, начинай ныть своим гнусавым голосом: «Ну, брааатец, ну, будь благоразумен, ну ты же погубишь наше делоооо…». Я уже соскучился по твоему нытью, мне его не хватает. Странное ты создание, Генрих, - храбрец и плакса, распутник и святой. - Анрио, а не пошел бы ты… к мессе! - За какие грехи Господь мне послал такого вредного ангела-хранителя? Или это ты свои грехи отрабатываешь? И, кстати, я не давал тебе разрешения называть меня Анрио. - А я не спрашивал, - ответил Генрих Валуа и пригнулся, потому что в него полетела подушка. - Пристрелочный, - промазав, сказал Генрих Наваррский. – Сейчас попаду. - Бесполезно, ведь я же ангел, - хмыкнул кузен, - слово для меня найдено, наконец-то я и сам понял, что я такое. - Генрих, пойми, я не могу перейти в католическую веру. - А в семьдесят втором году очень даже мог! - «Месса, смерть или Бастилия», - процитировал Генрих Наваррский покойного короля Карла Девятого. – Мне было восемнадцать лет, я хотел жить. Смерть на поле брани меня не пугала, но умереть даже не за веру - за определенный способ молиться... Нет, это не по мне. - Но ведь Франция не меньше, чем твоя жизнь, Анрио! Сделай ради нее то же самое! Генрих Наваррский промолчал. Генрих Валуа пододвинул свое кресло к кровати и спросил: - После этого ты четыре года прожил в Лувре и каждый день ходил к мессе. Разве это лишило тебя любви Божией? - Ну… нет. - Ты же понимаешь, что можно быть католиком, гугенотом и даже московитом-схизматиком, - Бог не перестанет любить тебя, пока ты даешь Ему место в своем сердце. Причащаешься ты только облаткой или облаткой и вином, поешь псалмы на французском языке или молитвы на латыни – это неважно. - Конечно, понимаю. Но это оттолкнет от меня моих лучших друзей. - Не оттолкнет, - живо возразил Генрих Валуа, - они больше французы, чем гугеноты. Они сражаются за Францию и законного короля, а не за торжество своей религии. Многое изменилось к лучшему со времен королевы Жанны и адмирала Колиньи, и это благодаря тебе, Анрио. - Послушай, - горячо продолжал он, расхаживая по палатке, - мне теперь доступно больше, чем тебе, и я вижу, что народ тебя любит. Люди хотят, чтобы ты был их королем, но их пугает то, что ты гугенот. Что вместе с тобой придет к власти гугенотская партия. Франция – католическая страна, во главе ее должен быть король-католик. Сделай это, и ты станешь королем всех сердец, уставших от ненависти! - Ори громче, сейчас охрана прибежит, - недовольно буркнул Генрих Наваррский. – Я подумаю. *После сражения в Сен-Семфорьенском предместье счастливый Генрих Третий нацепил белую ленту - символ Генриха Наваррского. Кто-то из дворян-роялистов упрекнул его в этом, мол, меняете старых испытанных слуг на новых союзников, и вообще, с каких пор король Франции - человек Наваррского короля? Не успел Генрих ответить, как маршал д,Омон рявкнул: "Гугеноты лучшие солдаты в мире, их самих и их вождя не любят только содомиты!" (любивший крепкое словцо вояка выразился более сильно). **То есть примешь католицизм.