Король и его рыцари

В духовной природе войны есть своё добро. Не случайно великие добродетели человеческого характера выковывались в войнах. (Николай Бердяев) Перед нами братушки, те, что продались гадам, Те, что раньше хотели нас взять на ножи, И сквозь плотный огонь пробиваться нам надо, Чтоб обратно отцовские брать рубежи. (Танго девятого года войны. Слова – позывной «Боливар», музыка – позывной «Артист») Шел 1591 год. Король осаждал мятежный Руан, город за городом, провинция за провинцией отвоевывая свою страну у оплаченной испанским золотом Лиги. Вот уже три года Генрих, как вождь диких кочевников, проводил свою жизнь в седле и походных шатрах. Его маршалы, его советники и дворяне следовали за ним, как во времена Карла Великого, - в дождь и снег на коне, днем и ночью в кирасе, - не жалуясь и не ропща. Все они, и приближенные Генриха Валуа, и вассалы короля Наваррского, были неотличимы друг от друга – одинаково тощие, грязные, жилистые и неутомимые, как борзые на охоте, - все давно уже побратались, смешав пролитую кровь. Разговоры на тему - «Ты еретик», «А ты гнусный папист», «А что ты делал в праздник святого Варфоломея?», «А ну-ка расскажи, как ты ублажал своего короля-извращенца! Задница не болит?», «А что, твой король – пожиратель чеснока уже всех немытых крестьянских девок в округе перепортил?» - прекратились окончательно, и уже не потому, что Генрих от этого свирепел и наказывал виновных, не разбирая, кто первый начал. Просто – разве повернется язык сказать такое товарищу, с которым стремя в стремя скачешь в атаку, укрываешься в мороз одной вонючей попоной, тащишь его, раненого, из-под огня лигистских кулеврин?.. Любовь и смерть, как обычно, шли рука об руку – на глазах у всех развивался бурный роман короля с прекрасной Габриэль, и это уже не на шутку беспокоило его советников. После смерти кузена Генрих приблизил к себе некоторых его придворных, в том числе красивого молодого человека по имени Роже де Бельгард. Этот кавалер, помимо того что был хорош собой, отличался неядовитым чувством юмора и беззлобным легким нравом – словом, мог служить украшением любого двора. Генрих с ним подружился, иногда проводил в его компании свободное время, охотясь или играя в карты, - нельзя же постоянно думать о политике и войне. Однажды Бельгард представил королю свою невесту, пикардийскую дворянку Габриэль д,Эстре. Увидев красавицу, Генрих лишился дара речи. А когда обрел его вновь, сказал Бельгарду: - Роже, уступи мне ее! Ты молод, ты еще не любил, я же вижу – для тебя она одна из многих, не эта, так другая. А у меня, похоже, все серьезно. - В этом месте мне, видимо, следует пронзить себя шпагой? – хмыкнул молодой человек. – Знаете, сир, я слишком повеса, чтобы разыгрывать трагедию, их и так хватает в наши дни, а мне больше по вкусу комедии. Я верну мадмуазель д,Эстре ее слово, попытайте счастья. - Так ты не особенно хочешь на ней жениться? - На девушке, которая рано или поздно скажет мне: «Это из-за тебя, ничтожество, я не стала фавориткой короля, а может быть, кто знает, и королевой!»? Спасибо, я не дурак. - Ты очень зол на меня, Бельгард? Я не могу отказаться от нее, это выше моих сил, но я готов компенсировать тебе потерю. - Всегда непросто резко менять планы на будущее. Но я на вас не злюсь, потому что мое сердце не разбито. Мы с Габриэль знакомы с детства, наша помолвка отвечала интересам наших семей, вот и все. Бельгард и в самом деле не затаил зла на своего влюбчивого повелителя, который умыкнул у него красотку, и остался другом короля. Дружили они долгие годы, уже и после того, как прекрасная Габриэль покинула этот свет. С самой красавицей Генриху пришлось труднее, чем с ее добродушным женихом. Девушка поначалу не поняла, в чем его привлекательность, ей нравились юные кавалеры – сорокалетний Генрих был совсем не в ее вкусе. Она даже ляпнула со всей непосредственностью: «Ваше величество, какой вы страшненький!» Но тут за нее взялись родственники: «Это еще что за глупости – ‟не люблюˮ, ты о семье подумай, умаслишь короля – глядишь, отцу и братьям старые грешки простит, хлебные должности пожалует, а будешь кочевряжиться – осерчает, да как определит к нам в замок на постой целый полк своих страшных гугенотов с аркебузами! А ну, улыбайся, дура! (пощечина) И вырез на платье побольше, и приседай пониже, чтобы все как есть разглядел!» Габриэль поплакала бы и покорилась судьбе, девица себе не госпожа, кому папенька с маменькой отдадут – того и ублажай, ну или утопись, если невмоготу. Но Генрих с любой случайной подружкой умел поладить добром, тем более он не собирался принуждать к близости девушку, которую полюбил. Он долго ухаживал за ней по всем правилам, благо прошел хорошую школу у одной из своих бывших любовниц – Дианы д,Андуэн, графини де Граммон, которая без свеженького сонета в свою честь не соглашалась даже выйти на балкон. Сумел ли Генрих галантностью и подарками расположить красотку к себе, сыграло ли свою роль его непобедимое обаяние – трудно сказать, но крепость пала. И вскоре уже Габриэль писала ему нежные письма и устраивала сцены ревности. Ее постигла та же участь, что и всех фавориток Генриха, – она влюбилась. Любовь, за которую ей предстояло заплатить жизнью, настигла ее, как неотвратимая судьба. Дошло до того, что, когда у короля не было денег на выплату жалованья рейтарам, Габриэль привезла на поле боя мешок золота – всё, что смогла выжать из своих поместий. *** - Итак, я должен похоронить свои надежды на счастье с любимой женщиной и связать себя с женщиной мне неизвестной, возможно, глупой или злонравной, с которой мы, вполне вероятно, возненавидим друг друга? - Точно так, сир, - невозмутимо ответил барон де Рони. – Принесите эту жертву, ваше величество. Король молчал. - Сир, вы вправе дарить своим фавориткам и бастардам титулы и поместья, но вы не вправе распоряжаться короной, потому что она вам не принадлежит. - Это я принадлежу ей, - сказал Генрих угрюмо, - корона – это чудовище, которое отнимает у человека право быть собой. - Точно так, ваше величество. Король не вправе жениться на подданной. - Но мой кузен Генрих Валуа женился на подданной. На лотарингской дворянке. - Ваш предшественник был так непопулярен, что еще одна глупая ошибка не могла ему существенно повредить. К тому же за ним стояла династия, а вам лишь предстоит ее основать. И не с какой-то там Габриэль д,Эстре. - Она не «какая-то там»! - Ой!.. То же самое – и так же сверкая глазами - вы говорили о Диане д,Андуэн, Франсуазе де Монморанси-Фоссэ, Шарлотте де Сов, и даже о той крестьяночке, как же ее звали? Флёретта?.. - Максимилиан!! - К вашим услугам, - Рони изящно подмел пол перьями шляпы и продолжил гнуть свою линию: - Сир, вы, как честный человек, не можете обещать даме ничего, кроме того, что будете ласковы с ней. Это вам ничего не стоит, вы по натуре ласковы и нежны… как в некотором смысле котик. Здоровенный такой, с железными когтями. Вы влюбчивы и сами верите своим клятвам, пока влюблены, вот только ни одна из ваших любовей не длится долго. А дело о разводе с мадам Маргаритой и переговоры о новом браке – это канитель года на три, если не на пять. За это время прекрасная Габриэль успеет вам надоесть, как и аппетиты ее алчной семейки. - Какой же ты циник, Максимилиан. Ты намерен вечно меня тиранить? - Я лишь напоминаю вам о вашем долге. Из любви к вам. Я честолюбив, сир, и желаю, чтобы скромное имя Максимилиана де Бетюн упоминалось историками вместе с именем Генриха Великого. - Но я пока не Генрих Великий, - усмехнулся король. - Будете, если вас не погубят ваши бурно вскипающие чувства. - Я несу бремя, к которому не был готов. Я каждый день принимаю решения, с которыми никогда и не думал столкнуться. Неужели у меня даже нет права на брак по своему выбору? - Нет, ваше величество. - Максимилиан, но я ее люблю! Люблю, как любят лишь раз в жизни, достигнув зрелости. В юности мы еще не знаем, ни кто мы такие, ни что нам нужно. - Ну и любите, кто вам не дает? А брак короля – дело государственное. На французском престоле не сидел ни один бастард, ни один сомнительный претендент. Ваш предшественник сохранил его для вас ценой собственной жизни. - Я буду несчастлив, если свяжу свою жизнь не с Габриэль. - Не будете. Ваше счастье вы носите с собой, оно заключено в вашем сердце. Возможно, вы самый добрый человек во Франции, и вы будете любить и внушать любовь всегда. Вас любят – в полную меру отпущенной им способности любить - даже такие холодные от природы люди, как я, и такие жестокие, как Бирон. Вас по-своему любил полоумный король Карл. Вас любил король Генрих, он с вами на человека стал похож, вспомнил, что когда-то был храбрым и веселым. Вы пробуждаете в других человечность, которой у меня, например, великая недохватка. - Максимилиан, я никогда не считал тебя бесчеловечным, - удивился король. - Не бесчеловечным, ваше величество, а холодным. У меня есть честь и мораль, но нет ни нежности, ни сострадания. Отмеренная мне Богом способность любить скудна, привязанностей у меня немного, и вы мне дороже всех. Глядя на вас, я верю, что не все безнадежно с этой сошедшей с ума страной, с этим жестоким веком и с человечеством в целом. Бог послал вас Франции, сир, потому что один лишь драгоценный бальзам доброты может залечить раны междоусобицы. Генрих слушал, остолбенев от изумления. Они с Рони строили планы, как после победы улучшить плачевное состояние французских дорог, как насаждать народное просвещение, или же беседовали на философские и богословские темы, но чаще – где взять денег на выплату жалованья солдатам и покупку лошадей для ремонта. И никогда до сего дня суховатый, не по годам серьезный и сдержанный Максимилиан де Бетюн не пускался в подобные откровения. - Спасибо на добром слове. Я тоже тебя люблю, и тем не менее ты тиран и деспот. - Сир, я думаю о том, что лучше для короля, и забываю, что король – человек. Таково свойство моего холодного сердца. Простите. Генрих долго расхаживал по палатке. Рони терпеливо ждал. Наконец, король подошел и положил руку ему на плечо. - Спасибо, Максимилиан. Ты заботишься о моей чести, я ценю это превыше всего. Я ветреный муж и любовник, это правда, зато я верный друг. После победы я сделаю тебя герцогом и пэром Франции, а взамен попрошу одного - чтобы ты остановил меня, если я затею слишком большую глупость. - Слишком большую? Это маловероятно. Вы очень умны, государь, просто любите жизнь во всех ее прекрасных проявлениях. Это неплохо, но иногда бывает неуместно. Так можно приступать к поискам невесты? - Можно. Надеюсь, мой портрет, тот, где я скачу на шарообразной лошади и ухмыляюсь как сатир, ни у одной девы не вызовет сладостных чувств, и я какое-то время погуляю на воле. Максимилиан де Бетюн, барон де Рони прыснул со смеху и ткнул своего повелителя кулаком в плечо, немедленно получив ответный увесистый тычок в пресс. Прежде чем поднять полог, он обернулся и сказал: - Ваше величество, быть пэром Франции неплохо, но я хочу большего – разделить славу вашего царствования! - Похоже, ты сам ее составишь, - глядя на молодого человека с легкой оторопью, сказал король. *** Шико, после того как без всякой своей вины (в тот день он ходил на разведку в Париж) проворонил убийство Генриха Валуа, малость помешался на охране второго Генриха. По выражению Агриппы д,Обинье, он «трясся над королем, как медведица над последним уцелевшим детенышем» - звучит забавно, но всякий охотник знает, приятно ли с такой медведицей повстречаться. Если он не уходил в разведку, то днем и ночью следовал за королем, в бою и на марше, а во время осады караулил его палатку, как верный пес. И предотвратил уже два покушения, по каким-то ему одному ведомым признакам разоблачив лигистских подсылов. Будто в самом деле чуял. Вот и сейчас он сидел в десятке шагов от палатки и холил свою длинную рапиру, полируя ее ветошью и правя бритвенной остроты клинок на точильном бруске. Вид у него был непривычно задумчивый, даже мечтательный. Генрих, заметив это, насторожился: опытный воин, он не раз замечал, что подобная мечтательность находит на тех, для кого следующий бой станет последним. - О чем грустишь, приятель? – спросил он, садясь рядом на убитую сапогами и коваными копытами пыльную травку. - Да вот, думаю, вспоминаю, - ответил гасконец. - Помните, сир, как покойный король прислал меня к вам после Кутра? Генрих хотел узнать, какая участь постигла пленных, живы ли они вообще, или их всех казнили, как во времена королевы Жанны… не хочу сказать ничего плохого о вашей матушке… Генрих, испытывавший к своей грозной матери сложные чувства, перекрестился: - Да смилуется над ней Господь, ибо сама она милосердия не знала. - Я искал вас и не мог найти, потому что вы отдали свою штаб-квартиру раненым пленным, а сами переходили от одного солдатского костра к другому. - Помню. Мы встретились возле мертвого Жуайеза. - Да. Его обмыли и обрядили по вашему приказу. Вы сказали: «Передай королю, моему кузену, что мне очень жаль. Я правда сожалею, что не смог это предотвратить». - А ты ответил: «Он убил себя сам – тем, что устроил резню в Сен-Элуа*. Король был возмущен, узнав об этом». - Я ожидал увидеть торжествующего победителя, который станет выдвигать условия, потребует чего-то немыслимого. А вы были таким печальным, уставшим. Вы сказали: «Мои подданные ждали меня почти без надежды из этой битвы, в которой на мои полки обрушилась вся мощь королевской армии. А я одержал победу. Но я не чувствую себя победителем, Шико. Думаешь, я рад, что мой конь топчет поверженные французские знамена?»** - Бог даровал мне победу в тот день, потому что я был прав. Но я до сих пор жалею, что это вообще случилось. Это было неправильно – то, что я, наследник престола, был вынужден сражаться против своего короля! - Прощаясь, вы сказали: «Шико, передай королю, что я ему не враг. И стану другом, если ему надоест играть в поддавки с Гизами, которые губят Францию». - И добавил: «Скажи моему кузену Генриху, что когда все станет совсем плохо, меня можно позвать». - Вы сказали кое-что еще. «Кузен напал на меня, чтобы выбросить кость Гизам. В результате он лишился своей армии. И лишился бы короны, стоило мне захотеть. Я-то не хочу, но у меня есть полководцы, советники, дворяне – вот они хотят, а я принадлежу своим людям так же, как они мне. Сегодня я удержал их, но мне будет легче превратить твою деревушку в графство, чем пощадить короля во второй раз». - Как же ты все это запомнил? Слово в слово! - Я запомнил, сир, потому что в тот день вы вернули мне надежду. Я понял, что эта ваша победа, которая могла бы окончательно погубить короля, приведет его к союзу с вами, а вместе вы одолеете любого врага, как бы он ни был силен. В тот день я узнал вас. - Друг мой, ты бредишь. Мы знакомы лет двадцать. - И все двадцать лет вы были для меня загадкой. Чтобы узнать вас по-настоящему, нужно было увидеть, какой вы победитель. Генрих растянулся на траве, глядя в небо. Там проплывало облако, похожее на кого-то крылатого – то ли пса, то ли коня. - Моя матушка никого не травила, как мадам Екатерина, но она казнила пленных, приказывала своим солдатам добивать раненых, сжигать людей заживо в их домах. Знаешь, Антуан… мне приятно твое имя, потому что это имя моего отца. Я больше любил отца. Он был добрый. «Добрый, храбрый, и не пропускал ни одной юбки, прямо как ты», - уже привычно прозвучал в голове голос кузена. «А ты разве помнишь моего отца?» «Я не только выше тебя на голову, но и старше на два года. И это ты у меня списывал в Наваррской коллегии***. И на войну я отправился раньше тебя». Генрих сказал: - Когда моя мать приказала мне вести нашу армию в бой – мне было четырнадцать, - по возвращении я спросил ее: чем мы лучше папистов, если поступаем так же? Она сказала: мы правильно молимся Богу, поэтому Бог нас предпочитает всем остальным. Я ответил, что если это правда, то у Бога отвратительный вкус. «Твоя матушка тоже была не подарок. Жаль, что наши матери-королевы не сошлись в честном поединке и не убили друг друга. Это избавило бы Францию от многих бед!» - И что же она сказала вам на это? – спросил Шико. - Она приказала меня выпороть. Так что в богословские диспуты я больше с ней не вступал. - Вы помирились с королевой Жанной? - Я с ней не ссорился. Я подчинялся ее приказам. Но когда мать уезжала в Париж сговариваться о моей свадьбе, я уклонился от ее поцелуя. Вскоре мне сообщили, что королева Жанна Наваррская умерла. А по прибытии в Париж я узнал, что она была отравлена по приказу мадам Екатерины. - Я не знаю, что сказать, - пробормотал Шико. - А не нужно ничего говорить. Так на чем мы остановились? Какой я победитель? - Такой, которого я увидел в день великой битвы при Кутра. Скорбящий у гроба поверженного врага, и не потому, что тот не заслуживал смерти. Просто потому, что это был человек. - Великий дар Бога - жизнь, Шико, - задумчиво проговорил Генрих, - я всегда чувствовал нежность к хрупким сосудам, по которым она разлита, будь то люди или животные. Я благоговел перед чудом бытия, к которому Творец призвал планеты и светила – и не забыл призвать меня, тебя и всех нас. Думаю, что я таким родился, поэтому в юности я перенес немало упреков от матери – она считала меня ветреным, увлекающимся, мягкосердечным. Он рассмеялся и сказал совсем другим тоном: - А впрочем, я такой и есть. *В июне 1587 г. Жуайез устроил резню гугенотов в городке Сен-Элуа. Было убито 800 человек, целые семьи, включая женщин и детей. Генрих Третий, узнав об этом, был страшно разгневан - он даже не протянул Жуайезу руку для поцелуя, когда тот явился с докладом об этом "подвиге". Это было знаком опалы. При Кутра Жуайез пытался снова заслужить королевскую милость победой на поле брани, но полководцем он был, мягко говоря, бездарным и тупо погубил всю тяжелую конницу, слишком рано разогнав ее для атаки в бешеный карьер. Он просто не знал, что в атаку идут рысью, чтобы сберечь силы лошадей, а в галоп поднимаются по сигналу трубы за несколько десятков метров до противника. В результате кони под закованными в броню всадниками выбились из сил, сломали строй, и страшная гугенотская пехота порубила конных латников своими алебардами в капусту. Сам Жуайез попал в плен и сдуру крикнул не "Отведите меня к королю Наваррскому", а "Я Жуайез, плачу сто тысяч экю за мою свободу!" "Ах, ты Жуайез", - ухмыльнулся один из солдат и застрелил его из аркебузы. В Сен-Элуа был убит его родной брат, так что этому парню нужна была месть, а не золото. ** К ногам коня Генриха Наваррского в тот день были брошены 40 королевских штандартов. Он собрал их и... торжественно подарил своей любовнице Диане д,Андуэн, которая была образованной дамой и обыгрывала свой роман с королем в декорациях средневекового рыцарства. ***Малолетние Генрих Наваррский (тогда он был принцем Беарнским, потому что королевой Наваррской была его мать Жанна д,Альбре) и принц Генрих (в то время его звали Александр) Валуа не просто играли вместе детьми, они учились вместе - 6 лет в Наваррской коллегии.