Лирическое отступление. Как поссориться с королем, не привлекая внимания санитаров

Максимилиан де Бетюн, барон де Рони, был на семь лет младше Генриха Наваррского. Мать втайне от отца-католика воспитала его гугенотом, благо это было нетрудно: дворяне не занимались воспитанием детей, поскольку всю свою жизнь проводили на службе, вдали от дома, и часто вообще не помнили, сколько у них наследников и как кого крестили. В двенадцать лет Максимилиан приехал в Париж поступать в Наваррскую коллегию. К несчастью, его приезд совпал с Варфоломеевской резней. Гувернер мальчика был убит, а он сам сумел спастись и спрятаться у родственников-католиков. Когда убийства прекратились, эти родственники устроили Максимилиана пажом к молодому Генриху Наваррскому, который жил в качестве почетного пленника в Лувре. Подросток привязался к своему господину и последовал за ним в Наварру. Лет шестнадцати, уже в Сен-Жан-д,Анжели, он участвовал в дуэли; Генрих, ненавидевший бессмысленные убийства, застукал дуэлянтов и в бешенстве изругал их, не выбирая выражений. Те молча пригнулись, зная, что Беарнец, при всем добродушии, может вспылить так, что мало не покажется, и в гневе страшен. И только юный барон де Рони тявкнул, что не обязан давать отчет королю Наваррскому в своих действиях, поскольку… является подданным короля Франции. Это было действительно так. У Генриха Наваррского он состоял на службе, а как сеньор Бетюн был вассалом Генриха Валуа. А знаменитый Шико, напротив, состоял на службе у Генриха Валуа, а как гасконский дворянин - был подданным Генриха Наваррского, о чем всегда помнил и относился к своему природному сеньору с должным почтением. Вот так все было сложно. Присутствующие пригнулись еще ниже, ожидая, что Генрих как минимум прогонит зарвавшегося юнца на все четыре стороны. А то и прибьет. Но король Наваррский просто отвернулся от нахала, мгновенно потеряв к нему всякий интерес. С этой минуты Генрих включил режим полного игнора: он не говорил с Рони, смотрел сквозь него, не отвечал на его поклоны, обходил его, как мебель, а если задевал краем плаща – брезгливо подбирал плащ, как если бы юноша был грязью. «Тебя не существует», - говорил его пустой незамечающий взгляд. Генрих, когда хотел, умел нагнать холода. Видя такую немилость короля, придворные тоже перестали общаться с юным бароном, вокруг него постоянно образовывалось пустое пространство. Самовольно оставить службу у своего господина, не получив официально отставку, дворянин не мог – это считалось дезертирством и каралось соответственно. Но как попросить отставки, если тебя в принципе не замечают? Он уж не знал, как еще подпрыгивать, чтобы привлечь внимание короля и вымолить прощение за свою дерзость – а Генрих равнодушно ронял в пространство: - Передайте этому месье, что мне недосуг выслушивать его кукареканье. Я слишком занят делами моих подданных. Молодой человек оказался в полной изоляции. Он горько сожалел о своем проступке, рад был его загладить или искупить любым способом, но король не видел его в упор. Максимилиан был бы рад даже гневу - гнев сулил бы наказание, которое можно перенести, а потом тебя простят, - но пустой, ничего не выражающий взгляд короля не сулил никаких надежд на помилование. «Легко ль навытяжку стоять и ждать его у двери», когда он идет на тебя, не отвечая на твой поклон, и, кажется, пройдет насквозь, как будто ты какое-то докучливое привидение? При этом страдания юноши, в одночасье превратившегося в изгоя, усугублялись тем, что он осознал, как сильно любит своего господина. Как добр к нему был король Наваррский, даже когда его собственная жизнь висела на волоске, и как по-мальчишески глупо было ему дерзить, при том, что сам же и был виноват. И еще одно открытие сделал юный барон. Он понял – домом для него является то место, где развевается знамя Генриха Бурбона, будь это даже военный лагерь в чистом поле, под дождем и снегом. Если же ему нет места под этим знаменем, он, Максимилиан сьёр де Бетюн барон де Рони, - бездомный скиталец, которому негде преклонить голову. В отчаянии Рони бросился умолять о заступничестве младшую сестру короля – принцессу Екатерину. Брат и сестра любили друг друга, хотя Екатерина походила на свою грозную мать, а Генрих – на отца, неутомимого бонвивана Антуана де Бурбона. Она едва не стала королевой Франции: Генрих Третий обдумывал возможность такого брака, девушка ему в принципе нравилась, да и сам он не был ей противен, - но его испугал решительный и суровый характер принцессы. «Эта амазонка того гляди сама на мне женится. И окажусь я между молотом – королевой-матерью – и наковальней – юной копией Жанны д,Альбре!»» - рассудил король и посватался к бесхарактерной Луизе Лоррен-Водемон, которая к тому же внешне походила на его покойную возлюбленную. Мадмуазель Екатерина смерила просителя холодным взглядом: - О чем вы думали, глупец, когда дерзили моему брату? Он вам не ровня, чтобы огрызаться, он король и потомок королей! Максимилиан упал на колени. - Принцесса, ваше высочество! Клянусь, я предан королю Наваррскому всей душой, жизнь за него готов отдать! Это не я сболтнул, а моя глупость! Я усвоил урок! - Хорошо. Я попрошу короля, моего брата, выслушать вас, - надменно кивнула принцесса. – Но только выслушать. Объясняйтесь с ним сами! На следующий день, когда Рони, запинаясь от волнения, пролепетал «Ваше величество, умоляю, выслушайте меня!» - Генрих не прошел, как накануне, мимо, а остановился и холодно сказал; - Я не располагаю досугом для дел не моих подданных, месье. Будьте кратки. Юный барон повалился ему в ноги с гулким стуком. - Сир, простите меня, ради Бога! Я идиот! Это не повторится, клянусь! – и неконтролируемо разрыдался, как будто ему было не шестнадцать лет – солидный возраст по тем временам, - а всего лет шесть. Генрих простил. - Ловко ты, братец, укротил этого норовистого жеребчика, - заметила потом принцесса Екатерина. Генрих рассмеялся. Он был доволен собой. - А знаешь, как я отучил кусаться своего коня? Я не люблю браться за плеть, битый конь приобретает три новых порока взамен одного, от которого его требовалось отучить. Я подсунул ему кусок сырого мяса - и повторил этот трюк несколько раз. Лошади ненавидят вкус мяса, так что он больше не кусается. Если есть мозги, нет необходимости действовать силой. *** Впоследствии Генрих и Рони почти не разлучались – почти, потому что Рони взбрело в голову принять участие в походе во Фландрию. Когда он явился к своему повелителю с просьбой отпустить его в эту экспедицию, король Наваррский досадливо поморщился: - Я тебя не держу, Максимилиан, но ты знай, что эта авантюра плохо кончится. Пойдете по шерсть, вернетесь стрижеными. И что за полководец - Месье? «Позорный провал» - его второе имя! Во уж будет глупо, если тебя там убьют. - Меня не убьют, сир. Я еще надеюсь послужить вам, когда вы станете королем Франции. Генрих был прав. Младший брат короля потерпел фиаско и позорно бежал, бросив своих солдат. Открытые противником шлюзы привели к наводнению, во время которого бесславно погибли несколько тысяч французов. Однако Рони снова фантастически повезло – он сумел спастись, как и в Варфоломеевскую ночь, и благополучно возвратился к своему господину. Он убедился, как верно король Наваррский оценивает события и людей, и впредь не пытался с ним спорить. По поводу денег, впрочем, он соглашался с королем отнюдь не всегда. Десятилетия спустя между ними случались такие диалоги: - Максимилиан, лестницу в правом крыле Лувра давно пора отремонтировать, там провалился целый пролет. Составь смету. Я хочу, чтобы к Рождеству ремонт был закончен. - Сир, да нормальная лестница! Еще сто лет простоит! - Нормальная? Да там уже трое покалечились! Дождемся, что кто-нибудь свернет себе шею. - Хороший человек, если и свернет себе шею, - прямо в рай попадет! А всякой сволочи туда и дорога! - Максимилиан!!! Помимо недворянской скупости и прижимистости, Максимилиан де Бетюн, барон де Рони, впоследствии герцог де Сюлли, маршал и пэр Франции, не имел ни слабостей, ни пороков, и был опорой Генриха Бурбона на протяжении всей его бурной и полной опасностей жизни. Телохранитель, офицер, советник, министр – и всегда верный друг короля, он был при Генрихе Четвертом тем же, что «полудержавный властелин» Алексашка Меньшиков при Петре Первом, с той разницей, что не разворовывал казну, а, напротив, пополнял и стерег ее, как огнедышащий дракон. Это был редчайший в истории случай, когда у великого правителя – великий министр, и эта парная запряжка вывезла безнадежно застрявший в болоте воз французской экономики на ровную твердую дорогу.