Два Генриха и Католическая церковь (одна шт.). Часть 1

Разве знали в детстве мы, Веря в Божий свет: От тюрьмы да от сумы Нет зарока, нет. (Николай Добронравов) Чем больше побед над Лигой одерживал Генрих, тем яснее ему становилось, что проблема не имеет военного решения. Французы-католики, за исключением «политиков», не имели ничего против Анри из дома Бурбонов, но не хотели короля-гугенота. Они опасались, что вместе с Беарнцем к власти придут его соратники-южане, тоже, естественно, гугеноты, наводнят столицу, как во времена адмирала Колиньи, заберут себе все государственные посты, и меньшинство – притом сплоченное и воинственное – будет диктовать большинству. Эти опасения нельзя было развеять никакими словесными уверениями. И все острее стоял вопрос о возвращении короля в лоно Католической Церкви, которое успокоило бы мятущиеся умы. Нужно подчеркнуть – именно о возвращении, поскольку Генрих был в этой вере крещен и до шести с половиной лет воспитывался как католик. Здесь нам придется прервать нить повествования и вернуться назад, в жаркое лето 1589 года, когда два короля-кузена начали поход на Париж. 1589 г. Шатоден, только что захваченный штурмовыми отрядами короля Наваррского. Генрих сидел на коне, окруженный коленопреклоненными членами городского магистрата, каждый из которых втайне мечтал, чтобы грозный победитель повесил не его, а его коллегу. Подскакавший Шико осадил взмыленного коня. - Это опять ты? Что случилось? - Ваше величество, короля, вашего кузена, отлучили от Церкви за убийство кардинала Лотарингского. - Знаю. А случилось-то что? Гасконец неприязненно покосился на магистратов, которые, намозолив колени, потихоньку ерзали, и, понизив голос, ответил: - Король совершенно пал духом, плачет и не может командовать. - Черт бы его побрал! На что это похоже – я взял Шатоден, а мой главнокомандующий потерял мораль* и хнычет, вместо того чтобы поддержать меня и развить успех! Шико с траурным видом развел руками - мол, ни на что не похоже, но я-то тут при чем? - Доложите обстановку, капитан, - справившись с раздражением, приказал Генрих. - Пока все тихо, сир. Лигисты еще не оправились после Сен-Семфорьена: шпионы доносят, что до Парижа дошла всего одна тысяча – остальные разбежались, многие дворяне дезертировали и укрылись в своих владениях. - А кто сейчас командует королевской армией? - Временно - маршал Бирон, но он не король и не принц крови. Знатные сеньоры не горят желанием исполнять его приказы. Он просит вас приехать как можно скорее. Генрих, по природе вспыльчивый, но приучивший себя не принимать сгоряча никаких решений, несколько остыл, и основа его натуры – доброта – взяла верх над досадой. Он подумал о том, что и сам он – живой человек, подверженный искушениям, уязвимый для несчастий, порой погружавших его в отчаяние, и кузен Валуа так же мало защищен от них. И такой человек, как Генрих Третий - бесстрашный в бою, неколебимый перед лицом смерти – может сломаться, потерять себя, получив удар с той стороны, откуда совершенно его не ожидает. Нет смысла ругаться, нужно подумать, как вернуть королю мужество, которое он еще недавно проявлял. - Рони! Ларошфуко! Кастельно! Пардайян! Лаварден! Ко мне! Ла Гир, мой эскорт! Отдав необходимые распоряжения, Генрих оставил барона де Рони распоряжаться пленными, трофеями и участью магистратов, а герцога Ларошфуко – командовать войсками, и сказал гонцу, которому тем временем подвели свежую лошадь: - Едем! - Ваше величество! Вешать-то будем? – вдогонку буднично осведомился Рони. Магистраты перестали ерзать и тихо-тихо заскулили. Генрих обернулся. По его осунувшемуся закопченному лицу было видно, что он начисто позабыл об этой важной обязанности полководца. - Вешать?.. А каковы наши потери? - Считают, сир. Но меньше, чем обыкновенно бывает при штурме. - Тогда не будем вешать. Но потряси их хорошенько, Бетюн, - пусть раскошелятся! Мои солдаты не варвары, но и не ангелы небесные – им жрать надо! Он повернул коня. - Стойте, куда вы, сир, в таком виде! Умойтесь хотя бы! - А вот нарочно буду носиться по дорогам чумазый и всех пугать! – уже на скаку сверкнул белыми зубами король Наваррский. *** Все еще носивший повязки Крийон на радостях едва не обнял генрихова коня: - Сир, вы здесь, слава Богу! - Слава Богу, что вы почти оправились от ран, мой друг. Ну, что король? - Страдает, - лаконично ответил капитан королевской гвардии. - Как? – Генрих имел в виду, что страдания кузена Валуа иногда принимали пугающие формы, вплоть до спины, исхлестанной кнутом, или лежания в одной рубашке на холодном мраморе в церкви всю ночь (боевой конь, и тот схватит воспаление легких!) - Глубоко! – отрезал Крийон с тихой злобой, которую иногда невольно испытываешь даже к любимым людям. Генрих Валуа второй день никого не принимал и не покидал своих покоев в замке Плесси-ле-Тур. - Сир, здесь ваш кузен и союзник, король Наваррский, - деликатно поскребся в дверь Шико. – Можно ему войти? Двери распахнулись, едва не пришибив обоих. Король Франции – в волочащемся по полу шелковом халате, из-под которого виднелось кружево ночной сорочки, растрепанный и даже, кажется, слегка небритый – на миг появился на пороге и, схватив кузена за руку, втянул его внутрь, после чего немедленно снова запер двери. - Ты уже знаешь?- спросил он, таща короля Наваррского за собой в глубь кабинета, сообщающегося с приемной и опочивальней. - Да, ваше величество. - Ах, оставь эти церемонии, мы одни, - король отпустил запястье кузена и рухнул в кресло, подхватив на руки дремавшую там собачку, пискнувшую спросонья. Шторы были задернуты – король не выносил слепящего солнца в своих покоях, - но и при свете свечей Генрих Наваррский разглядел красные глаза с набрякшими веками и непросохшие дорожки слез на впалых и, о Боже, в самом деле небритых щеках. В детстве, когда оба они учились в Наваррской коллегии, он сказал бы насмешливо: «Экий ты плакса, кузен». Но у того мальчишки давно поседели усы, жизнь научила его жалости и мудрости, а еще – тому, что слезами горю – поможешь. Он и сам иногда плакал – в одиночестве, сухим горлом, закусив зубами рукав. Плакал, когда терял друзей, когда переживал предательство соратника или женскую подлость той, которую любил – так, как ему дано было любить: недолго, но страстно и искренне. - Я отлучен! Я, который всегда был верным сыном Церкви! – горестно воскликнул король - и обрушил на кузена и союзника бурный поток жалоб, причитаний, стенаний и заламывания рук. Генрих Наваррский терпеливо слушал, понимая, что бедняге нужно выговориться. Наконец, Генрих Третий шмыгнул носом, без всякого изящества промокнул заплаканные глаза рукавом и трагически вопросил: - Что же теперь делать? - Продолжать нашу священную и справедливую войну и одержать победу, - твердо ответил король Наваррский. - А как же?.. - Генрих, думай как король, а не как человек, которому больно. Это политика. Это не имеет отношения к Богу. Как только мы покажем свою силу, отлучение снимут и выберут другую тактику. - Это все из-за кардинала Лотарингского, - хлюпнул носом король Франции, - Меченого папа Сикст мне бы простил, а вот его брата… - Брата-мятежника, кардинала-шпиона!.. Кузен, давай рассуждать логически. Вина этого негодяя была доказана, но ты не мог осуществить правосудие открыто, перед Богом и людьми, потому что Франция в мятеже, твои подданные тебя ненавидят, тебе опасно появляться на улице. - Ты умеешь ободрить! - Я лишь доказываю, что ты был вправе использовать те средства, которыми располагал. Ты не убил, а казнил испанских агентов и заговорщиков. Причем за умысел на жизнь короля и государственную измену полагается квалифицированная казнь, а Гизов просто закололи. В сущности, ты проявил милосердие. - Надо было убить их всех, - вдруг кровожадно сверкнул глазами Генрих Валуа. – И Борова, и эту бесноватую хромоножку Монпансье. Как она мне надоела со своими ножницами!** Возьмем Париж – я сам ее этими ножницами налысо остригу. А потом отправлю на костер. - Имеешь полное право, - согласился Беарнец, ликуя в душе, что кузен отвлекся от страданий и вновь проявляет воинственность. Король, рассеянно лаская собачку, взял со стола свои любимые четки с бусинами в виде черепов и щелкнул ими. Это ему помогало формулировать мысли. - Анри, ты станешь великим королем, если будешь меньше думать о девушках… - Я мужчина, кузен, я молод, о ком же мне думать? О дедушках и бабушках, что ли? - ...и снова станешь католиком. - Ты опять!.. Лучше уж дедушки и бабушки! - Вот правду о тебе говорят, что ты неспособен делать две вещи – вдумчиво читать и долго сохранять серьезность***. - Врут. Я серьезен, как Рони, когда просит меня сократить расходы. - Анри, ты обязан это сделать, как для блага Франции, во имя долга наследника престола, так и ради спасения твоей души. - Генрих, я не думаю, что спасение души каким-то образом зависит от обрядов. Это было бы слишком просто и ужасно несправедливо. Разве негодяй, всю жизнь ходивший к мессе, милее Богу, чем герой, погибший в бою, без исповеди и последнего причастия?.. Я уверен, что спасение – то есть вечная жизнь с Богом - зависит от наших поступков, от того, доказывает ли наша жизнь, что мы христиане, или же выдает в нас варваров, не различающих добра и зла. - Брат, подумай хотя бы, как тебя будут короновать? Как в детстве, когда мой брат Шарль срывал с тебя шляпу и кидал ее внутрь собора, чтобы принудить тебя зайти туда за ней? Или так же, как ты венчался с Марго, - на паперти?.. **** Послушайся моего совета, я желаю тебе только добра. Я тебя всегда любил, еще с тех пор, когда мы были детьми. - Ну, еще бы! Я дрался с Анри де Гизом, который постоянно тебя задирал. - А я зато давал тебе списывать! Ты был первым во всем, что касалось физических упражнений, но в школьных классах не блистал. Это потому, конечно, что там не было девиц, перед которыми ты мог бы рисоваться, а в фехтовальный зал и манеж они приходили на нас посмотреть. - Да что ты пристал ко мне с девицами! Со своей личной жизнью разберись! - Знаешь, после того как на военном совете ты брякнул: «Мы хотим трахнуть эту прекрасную столицу, так какого… мы тут топчемся и не решаемся взять ее за титьки?»***** - не тебе обижаться! - Ну и что? Обоим маршалам это понравилось, а мнение всяких п…дарасов, как выражается симпатяга д,Омон, можно в расчет не принимать, - заржал король Наваррский. - А славное было время, кузен, когда я звался принцем Беарнским, а ты – принцем Александром Валуа. И мы сидели за одной партой, а позади сидел Анри де Гиз, самый здоровый из нас троих. И все были живы и молоды, и казалось, что так будет всегда… - Да-а… *** В майский день домой, в Лувр, из Наваррской коллегии шли два подростка одиннадцати и тринадцати лет. Старшего звали Александр, младшего Анри. Старший был высок для своего возраста, тонок, картинно красив, черноволос и черноглаз, младший – пониже, но очень ладно скроен, ловок и силен даже на вид; у него были рыжевато-русые кудри и серые глаза, лукавые, смешливые и ласковые: уже сейчас было заметно, что подрастает девичья погибель. Мальчики шли нога за ногу, никуда не торопясь, и беззаботно болтали. Их гувернеры, беседуя на латыни, следовали за воспитанниками на почтительном расстоянии. - Здорово ты ему врезал! Мне понравилось! – сказал принц Александр ломающимся баском. - Теперь меня высекут, - философски ответил принц Анри, - но оно стоило того. Тем более что Гиза тоже будут пороть. - Как ты вообще до него допрыгнул? Он же здоровый, черт! И не боишься ведь! - Так длинного даже сподручнее бить. Он как завалится, так это просто разрушение Вавилонской башни – костей не соберет. А чего мне какого-то дылду бояться, когда я на медведя ходил? Принц Анри говорил чистую правду – медведя и кабана в Пиренейских горах он брал на рогатину лет с девяти. - Брат Шарль тоже ходил на медведя, - с завистливым вздохом сказал Александр, - а меня пока не берут. - Правильно не берут, медведь быстрый, хоть и большой, а ты ворон лов… долго думаешь. Вот хоть сегодня: Гиз того гляди тебя по уху смажет, а ты стоишь и ресницами своими коровьими хлоп-хлоп! - Там он сильнее меня! И еще высекут за драку! И мама будет ругать, что я порчу отношения короля с могущественным Лотарингским домом! - Кузен, это не прекратится, пока ты ведешь себя как мямля и не решаешься ответить! – даже приостановившись, ответил Анри. – Даже брехливая шавка не отстанет, пока ты не кинешь в нее камень! Ты не думай, что там скажет мама… моя тоже не молчит… Ты видишь, что дело к драке, - просто нападай и бей! - Счастливчик ты, кузен, - вздохнул Александр. – Рос до шести лет в деревне, играл с деревенскими ребятишками, в девять лет убил первого медведя. А я с самого рождения в замках, среди противных маминых фрейлин. Они уже ко мне пристают. Говорят, я красавчик и уже достаточно большой, чтобы… - Ничего себе! Дурак ты, кузен, своего счастья не понимаешь! - В гробу я видел такое счастье! Уж лучше медведь! - А побежали наперегонки вон до того дерева?- предложил вдруг Анри. - Бесполезно. Ты бегаешь как борзая. - Ну что ты сдаешься заранее? Может, я ногу подверну! Побежали! Мальчишки рванули с места, как жеребята, с воплями, смехом. Анри вырвался вперед, Александр огрел его по спине сумкой с книгами. - А так нечестно! – возмутился Анри, замахиваясь собственной школьной сумкой. - А я вчера дочитал Макиавелли, он такое очень даже советует! Уйй!! Чего бьешь-то так больно? – принц Валуа еле устоял на ногах, получив по плечу томом космографии. - Извини, я нечаянно, - моментально остыл вспыльчивый принц Беарнский. – Давай твою сумку, я понесу. Ты растирай плечо, растирай! - Резвятся их высочества, - умилился гувернер принца Валуа. - Недолго резвиться-то, еще год-два и на войну*******, - угрюмо ответил гувернер принца Беарнского. - А знаешь, Анри, - задумчиво проговорил король, - я ведь, когда решился покончить с Меченым, вспомнил твои слова: «Просто нападай и бей!» *"Потерял мораль" - сленговое выражение фехтовальщиков, означает, что боец пал духом и думает уже не о победе, а о том, как спастись. **Хромая герцогиня Катрин Монпансье, сестра Меченого, была влюблена в красавца Генриха Третьего, но он не терпел дам с физическими недостатками. Оскорбленная герцогиня поклялась лично выстричь королю тонзуру (то есть постричь его насильно в монахи) и с этой целью всюду носила с собой золотые ножницы, которыми размахивала, как полоумная истеричка. Однажды, потеряв терпение, Генрих Валуа выхватил у нее эти ножницы, мгновенно отхватил один из ее локонов и сказал: "Сохраню на память о вашей страсти и ненависти, мадам!" ***Так утверждал один из современников, хорошо знавший короля Наваррского. ****Факты. *****Так и сказал!)) Причем в сугубо непечатных выражениях. Генрих Валуа, рыдая, сполз под стол, маршалы ржали. ******Генрих Наваррский был назначен своей матерью главнокомандующим и впервые отправился на войну в неполных 15 лет.