Лирическое отступление 2. Два Генриха: обоюдная симпатия под личиной вражды

Чтобы обезвредить взятого в заложники вождя протестантской партии, Екатерина Медичи решила скомпрометировать его перед соратниками. Ей показалось мало насильно вернуть зятя в лоно Католической церкви – она отправила его на осаду гугенотской крепости Ла-Рошель под командованием своего сына, принца Генриха Анжуйского, будущего короля Генриха Третьего. Того самого Александра, с которым задиристый шкодливый подросток - принц Беарнский - делил тренировки в манеже и фехтовальном зале, зубрежку латыни, драки с юным Анри де Гизом и прочие радости и печали парижского школяра. К началу осады друзей детства уже рассорила Варфоломеевская ночь, в которой обычно добродушный, но будто впавший в помешательство принц Генрих принимал активное участие. Юный король Наваррский, помимо родственников и доверенных слуг, потерял во время резни по-настоящему родных, самых близких людей – своих воспитателей Лавардена и Бовуара (Бовуар был его гувернером с восьми лет и заменил осиротевшему мальчишке отца) и лучшего друга, фактически побратима - герцога Ларошфуко*. Жизнь самого Генриха Наваррского висела на волоске, тем более что обезумевший друг детства требовал убить и его, но этому воспротивились король Карл Девятый, тоже с детства друживший с кузеном, и королева Екатерина. Приступ безумия у Генриха Валуа, впрочем, скоро прошел, больше он уже не покушался на жизнь своего кузена и зятя и пребывал в шоке от содеянного: «Что это было? Зачем это было?! Как оно могло?..» Странно, насколько тесно пересекались их судьбы в роковые моменты – именно Генрих Валуа вел к алтарю Маргариту, поскольку жених-протестант не мог войти в собор и ждал снаружи. Во время ла-рошельской осады чаша терпения короля Наваррского, вынужденного сражаться против своих подданных, переполнилась, и он… в свою очередь, едва не убил родственника и друга детства. Брантом утверждал, что видел, как король Наваррский целился в принца из аркебузы, но очевидно, что если бы кузен Наварра выстрелил, кузен Валуа в ту же минуту был бы мертв как топор. Потому что стрелял Беарнец так же великолепно, как фехтовал, рубил, скакал на лошади и танцевал. В общем, хотел, но не сумел. Мстительность была чужда его природе. Брантом рассказал об этом Генриху Валуа, но тот с нажимом ответил: «Вам показалось». И не принял никаких мер против кузена. Почему он так поступил? Судя по всему, он не только сохранил привязанность к другу детства, но и испытывал перед ним огромное чувство вины. И отлично понимал, что если бы тот хотел его убить – убил бы. Он знал, что Генрих Наваррский убил первого врага на поле боя в шестнадцать лет. В четырнадцать он впервые отправился на войну и принял участие в бою, но – в плотном кольце опытных телохранителей. А два года спустя принц заявил своим штаб-офицерам: «По-моему, вы от меня что-то скрываете, главнокомандуют как-то не так» - и лично возглавил штурмовой отряд, как и поступал впоследствии всю жизнь. Так что к двадцати годам это уже была машина для убийства. Когда после четырех лет плена Генрих Наваррский бежал в Нерак, то с дороги написал Генриху Валуа, в то время уже королю, письмо, в котором сообщал, что возвращается в свои владения, но не намерен поднимать восстание против него. Королевский совет потребовал казнить офицеров Беарнца, доставивших письмо, а остальных его дворян и слуг арестовать. «Заткнитесь, сборище идиотов! – рявкнул Генрих Третий. – Король Наваррский мой друг, им и останется, если я не буду слушать таких кровожадных кретинов, как вы! А я не буду!» После чего с почетом отпустил к королю Наваррскому не только гонцов, но и всех его дворян, еще остававшихся в Париже, - в их числе был и мальчик-паж по имени Максимилиан де Бетюн, - и не с пустыми руками, а со всем их движимым имуществом, и попросил их передать любимому кузену в подарок шесть кровных лошадей из личной конюшни и 12 тысяч ливров. Гасконцы, ожидавшие как минимум Бастилии, дико улыбались и ошалело переглядывались, когда король вручал им подорожные и совал лошадок и золото, бормоча: «Королевство-то сколько лет без хозяйского глаза, небось ремонта требует… Пускай хоть обои поклеет». За спиной короля не менее дико улыбались впавшие в когнитивный диссонанс Келюс, Можирон, Шомберг и иже с ними, и одобрительно ухмылялся Шико. При этом Генрих Третий проявил твердость, обычно свойственную ему только перед лицом опасности, и заставил замолчать всех недовольных, включая королеву-мать. А ярость Екатерины Медичи легко представить, учитывая, что после нескольких неудачных попыток побега она во время путешествий двора из одного королевского замка в другой возила Генриха Наваррского в своей карете, как болонку, не позволяя сеть в седло. Наручниками приковала бы к себе, на поводке и в наморднике водила бы, если бы могла. Все эти действия короля означали «Пожалуйста, не становись моим врагом». Впоследствии Генрих Валуа тихо саботировал любые действия королевы-матери, направленные против наваррского кузена, тайно обменивался с ним послами, и даже во время навязанной ему Лигой войны с гугенотами делал жесты примирения (а тот отвечал красивыми рыцарскими жестами, такими как отказ наступать на Париж после блестящей победы при Кутра). Еще находясь в плену, Генрих Наваррский писал своему родичу Жану д,Альбре-Миоссансу: «Мы все готовы перерезать друг другу глотки… Постоянно носим под плащами кинжалы, кольчуги, а иногда и кирасы… Король подвергается не меньшей опасности, чем я, но он меня очень любит». Беарнец с юных лет отличался проницательностью и редко обманывался в людях. Он верно угадал, что друг детства симпатизирует ему, хотя, балансируя на узком карнизе между Лотарингскими принцами и собственной матерью, сохранившей все рычаги власти, не может открыто проявлять эту симпатию. В семействе Валуа с родственными чувствами дело обстояло из рук вон плохо. Дети ненавидели друг друга, королева-мать не любила никого из детей. Какое-то время она отдавала предпочтение Генриху, как наиболее удачному – самому одаренному, храброму и красивому – из ее сыновей, но и он скоро разочаровал ее, обнаружив излишне чувствительную натуру. Его безумная любовь к Марии Клевской и столь же безумное горе после ее кончины вызывали у Екатерины только презрение. Генрих, не будучи злым, иногда не мог сдержать злобу по отношению к младшему брату Франсуа, который постоянно устраивал заговоры, одержимый мечтой свергнуть брата и завладеть короной. Сестра Маргарита Генриха ненавидела, подговаривала своих любовников убивать на дуэлях его миньонов, и он ее ненавидел обоюдно. Брат и сестра не упускали случая публично опозорить и унизить друг друга. Дружелюбие Генрих проявлял только к двум родственникам – наваррскому кузену и сводной сестре Диане Ангулемской, дочери Генриха Второго от любовницы. Эта дама, признанный бастард короля и могущественный феодальный сеньор, жила в своих владениях, редко показываясь при дворе, чтобы не встречаться с неприязнью королевы-матери и не напоминать ей о неверности супруга. Во время трудных переговоров с королем Наваррским в 1589-м году Диана Ангулемская по просьбе сводного брата взяла на себя роль посредницы между ним и Беарнцем. Вот эту свою сводную сестру Генрих Третий любил и уважал, а родную – терпеть не мог. Что же касается матери, то, когда ему доложили о смерти королевы Екатерины, он сухо ответил: «Умерла? Ну что ж, пусть ее похоронят». На это у него были причины. После смерти Франсуа, видя, в какой опасности находится Генрих, ежедневно рискуя лишиться короны, да и жизни заодно, Екатерина Медичи поставила на Гизов. Она понимала, что при короле Наваррском ей не сохранить свой вес и влияние, и решила поддержать мятежных Лотарингских принцев, чтобы они (свергнув и убив ее сына) поделились с ней властью. Кусочком власти. Ну, хоть крошечкой… Она называла Меченого – «Костыль моей старости». Равнодушие Екатерины к своим детям особенно наглядно проявилось во время путешествия королевского двора в ноябре 1573 года, когда Карл Девятый заболел оспой, и королева-мать… распорядилась оставить его в Витри-ан-Пертуа, на попечении слуг, а всему королевскому кортежу вместе с польскими послами двигаться дальше. Подумаешь, сыном больше – сыном меньше, в данный момент ее волновала польская корона для Генриха. Несчастный Карл метался в горячке. Слуги жались по углам, боясь заразы, и было ясно, что стоит монаршему семейству уехать – и короля бросят умирать. В лучшем случае графин с водой у изголовья поставят, и то не факт**. - Вы это серьезно? – поразился Генрих Наваррский, которого королева-мать привычно волокла с собой. – Мы оставим его здесь одного? Он же беспомощен! Врач не сиделка, а слуги так же боятся оспы, как вы. Они не станут ухаживать! - Что вы предлагаете, сын мой? – холодно осведомилась Екатерина. – Я не могу рисковать здоровьем других моих детей. «Другие дети» отводили глаза. Франсуа, переболевший оспой, ненавидел брата, Маргарита и Генрих, уже доказавший свою храбрость на войне, боялись за свою красоту – всем известно, как часто оспа обезображивает лицо. - Может быть, вы сами из христианского милосердия готовы взять на себя роль сиделки? – насмешливо продолжала королева-мать. Она отлично знала, как противны жизнерадостному юному королю Наваррскому болезнь, немощь, сопутствующие им нечистоты и скверные запахи, и как много родных людей он потерял в Варфоломеевскую ночь. Определенно, Карл – не тот человек, которому он захочет подносить снадобье от лихорадки. - Да черт с вами, готов! Я еще ребенком переболел оспой, зараза мне не страшна. Я присмотрю за кузеном! – отрезал король Наваррский и, пройдя мимо онемевшего семейства Валуа, скрылся в опочивальне больного. Извлечь его оттуда нельзя было никаким способом, так как он, не рискуя заразиться сам, теперь мог стать источником заразы. Посланный в разведку Франсуа просунул голову в дверь и увидел наваррского кузена, который беседовал с хирургом, готовящимся пустить Карлу кровь, и крепко, но бережно удерживал впавшего в беспамятство больного, не давая ему метаться на постели. Маргарита кусала губы, негодуя, что юный муж в очередной раз учудил такое, чего она не могла предвидеть. «Он, сволочь, вообще непредсказуем!» - думала молодая королева с досадой и некоторым испугом. Принц Генрих переводил взгляд со своего семейства на дверь, за которой скрылся кузен, потом опустил длинные ресницы, будто не желая, чтобы мать или брат с сестрой что-то прочитали в его глазах. Екатерина застыла как соляной столб, опустив руки. *** В разгар гражданской войны Филипп Испанский предложил королю Наваррскому политический и брачный союз: он выдает за Генриха инфанту, сам женится на его сестре, принцессе Екатерине Бурбон, в приданое за инфантой дает Памплону, некогда отжатую Испанией, отчего маленькое пиренейское королевство Наварра как-то скособочилось, и сажает зятя на трон Франции. Что? Женат?.. Сегодня женат, завтра вдовец, мы же взрослые люди. Король? Какой еще король? А-а, этот… Забудьте. Да, помимо Памплоны, дадим столько золота и пушек, сколько попросите. Ответ Филиппа ошеломил, даже рыжая английская стерва не смела с ним так разговаривать. Высокомерная отповедь молодого короля-гугенота звучала как град пощечин: «Как смеете вы мне, потомку Робера де Клермона, младшего сына Святого Людовика, и великого Гастона Фебюса, предлагать столь гнусное предательство? Я законный наследник французской короны, и требую только признания своих прав, ничего больше! Мне ненавистна сама мысль о золоте, уплаченном за кровь моих соотечественников! Я никогда не посягну на жизнь короля, и с женой я уж как-нибудь сам разберусь, не впутывая в это Испанию!» В общем, Генрих Наваррский Филиппа Испанского послал. В грубой форме. Это было тем невероятнее и оскорбительнее, что Гизы перед Филиппом подпрыгивали изо всех сил, готовые на все, включая уступку Испании спорных территорий и испанские гарнизоны во французских пограничных крепостях. Вот только родословная у них того, подгуляла, а этот наглец и впрямь прямой потомок двух великих родов! Генрих Третий, узнав об этом, долго силился сообразить, в чем подвох. Бедняга за пятнадцать лет притерпелся к тому, что все хотят его низложить и прикончить, и даже не вздрагивал, как забитая лошадь уже не вздрагивает от ударов, а тут такое. Нельзя же так просто взять и отказаться свергать короля. Король от такого чувствует себя нервно. Состояние Генриха Третьего соответствовало анекдоту про «эффект второго сапога»: «Да кидай ты уже, сволочь, заснуть не могу!» В смысле, хватит издеваться, давай становись в очередь и быстренько устраивай заговор с покушением, как положено, а то ишь! Устав ломать голову над этой загадкой, Генрих Валуа направил к кузену двух послов – д,Эпернона и Шико. Именно их, поскольку оба были гасконцами, то есть вассалами Генриха Наваррского, и поддерживали с ним добрые отношения, причем д,Эпернон был товарищем юности Беарнца и участвовал в некоторых его шалостях (вспомнить стыдно, но приятно). Герцог и маршал д,Эпернон должен был представлять особу короля при дворе наваррского кузена, а шевалье д,Англере – сказать ему правду. Д,Эпернон улизнул от всевидящего ока Гизов под благовидным предлогом – сопроводить больную матушку на воды. А Шико славился способностью утекать, как песок сквозь пальцы. - Сир, - обратился к королю Наваррскому д,Эпернон, - король, ваш кузен, спрашивает: разве маленькая наваррская корона соответствует вашей славе полководца и вашему происхождению? Оставьте Беарн, поезжайте в Париж, возвратитесь в лоно Католической церкви, займите место наследника престола подле короля, поселитесь в Лувре. Вспомните, что вы первый принц крови. Французский принц, прямой потомок великого Людовика. - И великого Гастона Фебюса, - надменно прервал его Беарнец, - его кровь свернется в моих жилах, если я предам свой родной край. Передай королю, Ногарэ: чужого я не хочу, свое не отдам. Вечером того же дня король Наваррский говорил с Шико. - Он там помешался, со своими черепами и собачонками? Или меня принимает за сумасшедшего? В восемнадцать лет меня удалось заманить в ловушку с горсткой друзей. С тех пор я поумнел. Теперь, если мне нужно куда-то пойти, я прихожу во главе армии. - Король в здравом рассудке, ваше величество, - кротко ответил Шико. - Тогда что? Зачем я понадобился Генриху в Лувре? Ему там страшно, что ли? - Точно так, сир. - Значит, он намерен признать мои законные права? Только тут уж вилять нельзя. Передай кузену, что он увидит меня не раньше, чем перестанет заигрывать с Гизами. Когда пришло время для драки, нужно бить. Пусть призовет меня открыто, и пусть знает, что я приду не один. *** Результаты секретных переговоров Генриха Третьего огорчили: он пока что не был готов объявить войну Лиге. Однако нужно было назначить наследника, поскольку брат, Франсуа, умер. Кузен Валуа написал кузену Наварре, попросив его приехать лично или прислать доверенного представителя. Король Наваррский сам, разумеется, не поехал, но прислал Дюплесси-Морнэ, своего советника и конфидента. Герцог Гиз попытался убить наваррского посла, но король это предвидел и приставил к нему охрану. В присутствии Морнэ и большого количества дворян король произнес ставшие историческими слова: - Сегодня я признаю короля Наваррского своим единственным законным наследником. Это принц высокого происхождения и больших дарований. Я его всегда любил и знаю, что он меня тоже любит. Он немного вспыльчив и резок, но по натуре добр. Я уверен, что мы с ним поладим. В то же день король резко оборвал парижского купеческого старшину-лигиста, сунувшегося к нему с вопросом о наследнике: - Я, право, удивляюсь, что обсуждают, кто станет моим преемником, как будто это предмет дискуссий или сомнений! Наследник престола – король Наваррский, и никто другой! Жребий был брошен. *Это другой Ларошфуко, не тот, что привел на помощь Генриху Валуа полк Шатильона. **Именно так, в одиночестве, умер в одном из своих замков родной дед Генриха Наваррского - Генрих д,Альбре. Так в то время умирали многие знатные сеньоры, поскольку родственники их покидали или были далеко, а наемные слуги не выполняли свою работу, если их некому было заставить.