Два Генриха и Католическая церковь (одна шт.) 2 часть

Дорогу, дорогу гасконцам! Веселого юга сыны, Мы все под полуденным солнцем И с солнцем в крови рождены! Война для нас - шутка, забава! Мы все, как кипучая лава, Как зной, как огонь, горячи; Друзья наши - эти мечи, А наша любовница - слава!.. (Эдмон Ростан) На столе, сваленные в кучу, громоздились военные карты, лютня, молитвенник, пухлый растрепанный том мемуаров Блеза Монлюка, бильбоке, любимая толедская шпага короля и такой же великолепный кинжал, тут же валялись кольца и серьги с драгоценными камнями, которые владелец, похоже, досадливо срывал и швырял как попало, рассыпанные конфеты, полупустые бонбоньерки, рисунки, подозрительно смахивающие на выкройки дамского платья, пара ухоженных пистолетов, хлыст с рукояткой слоновой кости в виде искусно выточенной конской головы, перчатки, пудреница и пуховка, золотые часы на цепочке, полупустой хрустальный флакон для духов; венчал натюрморт вышитый жемчугом крошечный собачий ошейник. Тут же красовались бокалы и винные бутылки, початые и открытые, но нетронутые; некоторые – в серебряных ведерках, где лед давно растаял и превратился в воду. Закуски не наблюдалось. В воздухе витал аромат духов и ирисовой пудры, смешанный с запахами ружейного масла и алкоголя. Вдобавок королевская собачонка, похоже, напрудила лужу где-то под мебелью. В этом был весь Генрих Валуа. Второй подобный экземпляр если и существовал, то искать его следовало у антиподов. Собачка Лилин перебралась с колен хозяина на кресло, где лежал его фиолетовый траурный плащ, зарылась в него и задремала. - Как папа мог так поступить со мной? – патетически вопросил Генрих Валуа и, бросив четки в кучу поверх собачьего ошейника, принялся ломать руки. – Видит Бог, я не заслужил этого! Я всегда соблюдал пост в среду и пятницу, и в Адвент! Я каждый день ходил к мессе! Я жертвовал на церкви и монастыри! - Генрих, ну не хнычь, - сочувственно, но и с досадой ответил король Наваррский. – Ты не заслуживаешь того, как с тобой обошлись? Так заслужи! - Что ты хочешь этим сказать? – страдалец вытаращил глаза, и без того большие, как плошки, от непролитых слез. - Я хочу сказать – вытри соп… умойся, побрейся. А потом надень доспехи… нет, сначала надень штаны, а доспехи уже потом… садись снова на коня и веди войска на Париж. И перевешай там всех жирных прелатов и бесноватых монахов, которые подняли мятеж, выгнали тебя из твоей столицы и свели с ума твоих подданных. - Тогда меня уж точно сожгут на костре, - бледно улыбнулся король. - Кузен, - воскликнул Беарнец, - мой храбрый, добрый кузен! Что значит это отлучение? Люди, которые вынесли тебе этот приговор, сами являются посрамлением христианского мира. Чем они могут тебе повредить в глазах Бога, даже если предадут тебя анафеме? Возможно ли отлучить нас от источника жизни, когда ее родник – в наших сердцах? - Ты говоришь как гугенотский проповедник, - надулся король. - Я говорю как человек, в сердце которого вера укоренена столь глубоко, что никому не под силу вырвать ее оттуда!*.. Разве папа заточил Бога в колбу, как алхимик гомункула, и указывает Ему, кого благословить, а кого проклясть?.. Люди не могут приказывать Богу, что бы они ни возомнили о себе. Бери пример с меня, брат: будучи другом Бога, я не боюсь быть врагом некоторых Его недостойных слуг. - Ты вольнодумец, Анри! – Генрих Валуа осуждающе поджал губы, что выглядело несколько комично, учитывая торчащую из-под халата ночную рубашку и двухдневную щетину. - Однако у тебя счастливый нрав... А я – ходячее несчастье! Я остался один из всей семьи, Маргарита не в счет, она меня ненавидит. Господи, сжалься надо мной! – и, к огромному изумлению кузена, король уронил голову на руки и разрыдался. «Да он издевается! Послал же Господь союзничка!» - озлился Беарнец, с трудом сдерживаясь, чтобы не рявкнуть это вслух. В Шатодене его солдаты, разгоряченные победой, рвались в наступление, а он терял время здесь. Однако его королем и главнокомандующим был именно этот Генрих Валуа, самое причудливое создание на свете, другого негде было взять, и любой упрек могло окончательно погрузить его в уныние и самобичевание. И хорошо, если не в буквальном смысле слова. Король Наваррский встал и прошелся, чтобы размять ноги. На ходу ему легче думалось. Кузен уже не рыдал, а плакал – тихо и безнадежно, только плечи вздрагивали. Так плачет осенний дождь, так плачут о том, что пропала жизнь, и уже ничего не исправить. У него были острые выпирающие лопатки и худенький, совершенно мальчишеский затылок, почему-то это бросилось в глаза. И почему-то пришло понимание, что кузен не виноват, у него ведь тоже нет другого себя. Для него это горе, настоящее горе. Над горем нельзя смеяться и нельзя требовать, чтобы человек немедленно «починился», как часы или другой механизм, и делал то, чего от него ждут. - Генрих, - постаравшись смягчить хриплый, сорванный при штурме голос, как мог ласково заговорил король Наваррский, - ты не одинок. Как бы то ни было, ты – тоже моя семья. Как моя сестра Катрин, и в большей степени, чем мои кузены Бурбон-Конде. Ты знаешь, что оба моих брата умерли в младенчестве. Клянусь Богом, если бы они были живы, я не мог бы любить их больше, чем тебя**. - Ты очень добр ко мне, - вздохнул король и, выпрямившись, провел рукой по глазам. – Увы, я не могу повторить тебе твои же слова: ты, пожалуй, сочтешь это угрозой, поскольку всем известно, какую позорную ненависть члены моей семьи питали и питают друг к другу. Генрих Наваррский вспомнил, как утешал заливающуюся злыми слезами Маргариту, приехавшую в Нерак. Ежеминутно поминая всуе различные части Господня тела***, дрожа от бессильной ярости и стуча зубами о протянутый бокал с вином, она рассказывала, как брат-король приказал своим гвардейцам обыскать ее носилки, а когда она принялась отбиваться – силой выволок ее наружу. Маргарита орала, визжала, плевалась, ударила брата коленкой куда не надо, разорвала на себе платье, сорвала с него шляпу и вцепилась в волосы, расцарапала ему лицо, зная, как трепетно он дорожит своей внешностью; тот с площадной бранью выкручивал ей руки. В итоге король Франции и королева Наваррская всем на радость устроили безобразную драку, которую долго обсасывали в своих донесениях изумленные иностранные послы. Фрейлины и придворные дамы Маргариты, видя, как король обходится с их госпожой, подняли страшный крик. «Отколотите этих шлюх», - вне себя от злости крикнул Генрих Валуа, и крепкие молодые дворяне надавали пощечин холеным красоткам из лучших французских фамилий. Сам Генрих Наваррский не раз доходил до желания удавить Марго, но никогда не стал бы позорить ее публично. Он даже с королевой-матерью, когда та своим визитом в Нерак привела его в панику, на людях держал себя как почтительный зять. Как же надо было ненавидеть друг дружку, чтобы наплевать на приличия и общественное мнение?! - Ты знаешь про нашу драку с Марго? – неожиданно спросил Генрих Валуа, будто прочитав эти мысли. - Знаю… - отрицать не имело смысла. - Я искал у нее письма Меченого. И нашел. – Я понимаю тебя. Король покачал головой: - Нет, Анри, ты не понимаешь. Твоя сестра не спала с твоим злейшим врагом. Губы его задрожали, на глаза вновь навернулись слезы, предвещая второй акт трагедии, в то время как Генрих Наваррский был сыт по горло и первым. «Хочешь оплакать все свои несчастья разом? На это потребуется несколько лет, везунчик ты наш», - думал король Наваррский, одновременно ища способ вернуть того кузена Валуа, который с таким мужеством сражался при Сен-Семфорьене. Кого другого он бы попросту напоил до изумления, но кузен какой-то квелый, как бы не помер. «Ладно, кто там скучал без религиозных дискуссий?» - Скажи мне, Генрих, когда ты окончательно выбирал сторону, почему ты все-таки выбрал меня? Ведь Гизы католики. При упоминании Гизов кузен Валуа подскочил, точно его хлестнули крапивой. Даже слезы высохли от возмущения. - Да потому, что ты - первый принц крови! А если бы ты погиб, то тогда твои кузены Суассон или Бурбон-Конти… но они же ничто! А наполовину иностранная, надменная и продажная Лотарингская семейка вообще не имеет прав на корону, они могли бы – и хотели - только узурпировать ее! - Хорошо, - вкрадчивым тоном, означавшим, что он заманивает собеседника в логическую мышеловку, ответил Генрих Наваррский, - а помимо моих прав, имело ли для тебя значение, что я за человек? Генрих Валуа немедленно угодил в ловушку с руками, ногами и головой. - Ну, разумеется! Ах, Анри, зачем ты протестант! О, если бы, при твоем происхождении, дарованиях и добром сердце, ты был католиком! - Да, знаю, мышастым блондинам вроде меня не идет черное, но я его почти и не ношу****. Но если ты, вопреки всему, решился предпочесть достойного гугенота недостойному католику, почему бы Богу не поступить так же? Округлять глаза королю, казалось, было уже некуда, но он честно вытаращился, не в силах вымолвить ни слова. - Кузен! Что у тебя в голове? – воскликнул он наконец. – Откуда такие мысли, слишком дерзкие даже для гугенота? - У меня в голове мозг, - жалостливым тоном просветил собеседника король Наваррский, - мысли зарождаются именно там, кузен. Я исповедую свою веру в Христа в согласии с совестью и разумом, но я не верю, что кто-то будет в аду за тот или иной способ причащения. Если религия, к которой я принадлежу, истинная, то Всемогущий Господь наставит и укрепит меня в ней, а если ложная, то просветит мой разум и укажет правильный путь*****. - Лично? – с испугом уточнил Генрих Валуа. – Или все-таки через посредников? - Думаю, Богу несложно сделать это и лично, - невозмутимо кивнул король Наваррский. – Я не очень-то доверяю посредникам, учитывая, что они своими проповедями превращают людей в зверей. - Знаешь, я бы не хотел быть королем, если бы можно было изменить это, - вдруг заявил Генрих Валуа. - А кем бы ты хотел быть? - Кем-то, кто может погубить только себя самого. А ты? - О, меня все устраивает. Ты же знаешь мой девиз: «По милости Божией я тот, кто я есть». - Счастливый нрав!..- воскликнул король, не то чтобы с завистью, но с горечью. - О Боже, с таким выражением лица - ступай просить милостыню, будут хорошо подавать. - Меня отлучили от Церкви, и я же еще не с тем лицом?! – гнусаво взвыл Генрих Валуа. - Генрих, правильно ли я понимаю – ты впал в недеяние, поскольку думаешь, что, не решив этот вопрос, мы не можем двигаться дальше? - Да! - Ну, так я тебе скажу, что там, где мы находимся, решения, вполне вероятно, не существует. Нужно не останавливаться и ждать, а идти – и прийти туда, где решение найдется! - Значит ли это, что и вопрос о том, отречешься ли ты от ереси, также остается открытым? – в свою очередь, подловил кузена король. Вид у него был уже не такой пришибленный, как час назад. - Почему бы и нет? Я не упорствую в заблуждениях и всегда готов пересмотреть свои взгляды, если опыт показывает, что они ошибочны. А сейчас, добрейший кузен, позволь напомнить, что мы даром теряем время. - День-два ничего не решают. Мы же наступаем и вот-вот возьмем Париж. - Как говорит моя добрая подруга, королева Бесс, «улица Вот-Вот ведет в отель ‟Никогдаˮ». Не развивая успех, мы теряем преимущество и отдаем инициативу врагу. Ну, так что же? Позвать твоих брадобреев, куаферов и прочих дармоедов? – король Наваррский именовал слуг, ухаживающих за королем Франции, не иначе как дармоедами, поскольку сам носил бороду, чтобы пореже бриться, а в походах нередко приглаживал кудри пятерней. - Зови. Спустя еще два часа оба кузена стояли на балконе, плечом к плечу, дежурно, но благосклонно улыбаясь и кланяясь в ответ на приветствия толпы. - Да здравствуют короли! – крикнул кто-то. - Друг мой, - возразил кричавшему Генрих Наваррский, - во Франции только один король! «И это Беарнец», - шепнул Шико стоявшему рядом Крийону. На следующий день армия двух королей возобновила наступление, взяв города Жаржо, Питивье, Этамп (где раздухарившийся Генрих Третий перевешал как мятежников губернатора и эшевенов), Арпажон, Понтуаз, Бомон и Пуасси, под стенами которых два Генриха, наглядно демонстрируя своим войскам боевое братство, стремя в стремя бесстрашно гарцевали под свист пуль. Король Франции все так же носил символы короля Наваррского - белую ленту на шляпе и белую перевязь, казалось, ему доставляют удовольствие кислые мины радикальных католиков. Вид у короля был счатливо-очумелый, как у выпущенного из тюрьмы или пьяного в стадии «Море по колено». Про отлучение он больше не вспоминал. Впереди виднелись колокольни Парижа. *** 1591 год. Генрих Валуа, ожидавший кузена в его палатке, приветствовал его появление поднятым бокалом и немедленно выпил. - Мне-то оставь, - попросил Беарнец, устало падая в кресло, - вот интересно, куда оно у тебя девается? - А не знаю, - равнодушно пожал плечами кузен, - ну, правда! Судьба королевства волновала меня больше, чем моя посмертная участь. Я просил вернуть меня обратно, потому что я связан нашей клятвой. И меня вернули. Сначала меня никто не мог видеть, даже ты, и сам я мог разве что с трудом сдвинуть какой-нибудь предмет, но постепенно стал таким, как сейчас. Я не знаю, как и почему это произошло, да это не так уж важно. Он налил вина собеседнику, освежил свой бокал и сказал: - Я не жалею о том, что так мало прожил******. Только о том, что невольно подвел тебя. Но, пока мы не достигли цели, я буду рядом. * прямая цитата. **цитата. Он действительно это сказал, и именно по этому поводу. ***У французов нет мата в нашем понимании (хотя слово "бл...ь" есть), функцию непечатной брани во французском языке выполняет так называемая "божба" - кощунственные упоминания различных частей Господня Тела. Единственный относительно приличный пример такого ругательства - восклицание "Кровь Христова!" - другие я просто отказываюсь упоминать. ****Генрих Наваррский был именно что сероглазый мышастый (среднерусый) блондин с легкой рыжиной. Отнюдь не брюнет, каким его иногда изображают в кино. Гугеноты в знак презрения к "папистской роскоши" с головы до ног одевались в черное, Генрих же черный цвет не любил, предпочитая белый, жемчужно-серый, красный с золотом и цвет осенней листвы. *****прямая цитата. ******прямая цитата из письма короля Генриха Третьего своему духовнику, продиктованного им за несколько часов до смерти.