Пока рай не воссоединит нас. Часть 1

Истинно вам говорю: война — сестра печали, горька вода в колодцах ее... И зачавший не увидит родившегося, и смеявшийся утром возрыдает к ночи. Вот друг твой падает рядом, но не ты похоронишь его. Вот брат твой упал, кровь его брызжет на ноги твои, но не ты уврачуешь раны его. Говорю вам: война — сестра печали, и многие из вас не вернутся под сень кровли своей. Но идите. Ибо кто, кроме вас, оградит землю эту… (Вадим Шефнер. Сестра печали) По требованию умирающего Генриха Валуа его наследнику присягнули все присутствующие. Попробовали бы они не присягнуть. Последний Валуа, не будучи жестоким человеком, в последние годы своей короткой жизни основательно остервенился и запросто мог приказать швейцарской гвардии посносить ослушникам головы – после расправы с Меченым его уже не пугал такой способ решения проблем. Но, изъявив лояльность новому государю, одни роялисты – среди них были Крийон, Бирон, д,Омон, Теодор Шомберг, молодой Бельгард, Шико – последовали за ним на войну, что, собственно, от них и ожидалось, а другие отползли, а потом в суматохе улизнули в свои поместья и затаились там. Теперь же, убедившись, что Беарнец выигрывает сражения и как заговоренный переживает одно покушение за другим, потянулись обратно. Явился д,Эпернон, делая вид, что он только так, носик попудрить отлучился, понять и простить. Опять же, мама страдает мигренями и просит, чтобы именно любимый сын возлагал ей на лоб капустный лист. Он, впрочем, не боялся кары за дезертирство, поскольку, во-первых, был ярым сторонником союза покойного короля с нынешним и немало потрудился ради этого союза, во-вторых, надеялся смягчить отходчивого Беарнца, напомнив ему об их юности и золотых деньках в Санлисе. А какие там были девочки, о-о!.. Приехал Сен-Люк, бормоча: «Да нормальный в принципе король…». А вот у него были личные причины опасаться Генриха Наваррского: он был одним из многочисленных любовников Маргариты Валуа. Конечно, ревновать такую жену, как Марго, - себя не уважать, да и дело прошлое, но лучше все же в глаза королю не лезть, может, он только прикидывался добродушным, а теперь кааак всем все припомнит!.. Убедившись, что нет, не припоминает, Сен-Люк, по натуре честный, возвратился на службу. Генрих, знакомый с ним еще со времен своего парижского плена, принял его ласково - и приобрел отличного офицера. Несколько лет спустя Сен-Люк доблестно пал в бою с испанцами, сделав, таким образом, наивысшую для дворянина карьеру, а до тех пор он и Генрих отлично ладили. *** Осада Руана тянулась как зубная боль, приглушенная настойкой опиума. Тактика измора никогда не была сильной стороной Генриха как полководца, он скучал и как ребенок радовался всякой возможности размяться, например, сразиться в конном строю с осажденными, устроившими вылазку. Старейший из его военачальников, маршал Ла Ну, по-отечески пенял ему: - Вы, сир, чисто дитя малое, как мальчик-паж в своем первом походе. Глаз горит, кровь кипит, конь летит, душа поет… - Поди плохо, а? – рассмеялся король. - Плохо, сир! Плохо, когда королю Франции лишь бы на лошадке под пулями скакать туда-сюда! Генрих потрепал своего верного маршала по загривку, как треплют больших грозных собак: - Ну, не ворчи, старый медвежий гончак, не ворчи! Я все же лучше тех, кто скачет только в одну сторону – прочь с поля боя! «Старик не так уж неправ». «Я не люблю разговаривать с голосами из собственной головы. Ты же неплохо себя чувствуешь в осязаемом виде!» Для всех, кто видел короля в эту минуту, - к нему подошел с каким-то вопросом один из инженеров, руководивших рытьем мин*. Поскольку вопрос, очевидно, был сугубо секретным, король дал свите и офицерам знак отойти. - Дело не в том, прав он или нет, а в том, что мое окружение помешалось на идее воспитать из меня великого короля, - пожаловался кузену Генрих, - и каждый хочет приложить к этому руку. Моя сестра, моя жена, моя прежняя любовница графиня де Граммон, мой советник Дюплесси-Морнэ – все они видят во мне какой-то бесформенный кусок теста, из которого нужно слепить и испечь нечто великое. Маленький Рони, которого я вырастил и воспитал, - и он уже сам читает мне проповеди, да еще оспаривает эту привилегию у Филиппа!.. Со мной так обращаются, потому что им всем мерещатся их покрытые славой имена рядом с моим в анналах истории. - О, по крайней мере от этой неприятности я был избавлен, - улыбнулся Генрих Валуа, - поскольку никогда не обнаруживал никаких задатков будущего величия. *** - Ла Гиш, срежь-ка мне вон тот угол! – Генрих показал, какой именно. Трофейная кулеврина, содрогнувшись, плюнула огнем. Когда дым рассеялся, угла как не бывало, в стене зиял пролом. - Филибер, ты бог войны, ты – Марс! – восторженно крикнул ему король. Артиллерист, покрытый копотью, похожий на сошедшего с фресок Страшного Суда живого черта, показал пальцем на ухо – не слышу, мол! – и сверкнул зубами и белками глаз, мол, вы тоже отличный парень, сир! - Заходим, ребята! За мной! – крикнул Генрих и бросился в пролом, обнажив шпагу. Рядом с ним рухнул знаменосец, но знамя с гербами Франции и Наварры не коснулось земли – его подхватил дворянин в фиолетовом плаще, в котором никто, кроме Генриха, не узнал того, кто вроде бы уже не имел отношения к этому бренному миру. *** Штурм не удался. Но еще больше огорчила короля депеша, полученная от агента в Испании: король Филипп послал на выручку осажденным лигистам своего лучшего полководца, герцога Пармского Александра Фарнезе, с огромной армией. За пологом палатки бушевала осенняя буря. На военном совете присутствовали маршалы Бирон, д,Омон, д,Эпернон и Ла Ну, штаб-офицеры – Ла Гиш, Крийон, Шатильон, Рони, Ла Тремуйль, Ларошфуко, Монпансье - и командир английского экспедиционного корпуса лорд Роберт Деверо, граф Лестер. - Сир, необходимо снять осаду и отвести армию на зимние квартиры, - без обиняков заявил Бирон. – Сюда идет герцог Пармский с сильным войском; взяв Руан, мы сами окажемся осажденными, а в городе недостаточно боеприпасов и провианта. - Проклятье!.. – Генрих в ярости хватил кулаком по столу, но тотчас овладел собой. – Я не виню вас, друзья. Вы сражались как львы. Но Лига, как гидра, отращивает новые головы взамен отрубленных, а солдаты Филиппа Испанского бесчисленны, как песок морской. - Это лишь до тех пор, сир, пока вы гугенот, - сказал Жан д,Омон. – Филипп лжет, выдавая себя за защитника Католической церкви, но если вы пойдете к мессе – все увидят, что это просто иностранное вторжение с целью территориальных захватов и грабежа. - Нам-то все равно, сир, гугенот вы или католик, - поддержал его Бирон, - но простому народу – нет. Народ любит Деву Марию, любит святую Женевьеву и святого Дени, уж не говоря о святом Людовике, вашем предке. Французы будут сражаться за пышное убранство своих церквей, за статуи святых, за красоту богослужения, напоминающую о Царствии Небесном. Кальвин смущает умы образованных аристократов, но вера простого человека - не от проповедей ученых теологов, а от обычаев, которых держались его предки. - Я был католиком, я был гугенотом, - ответил король, - и убедился, что Бог одинаково любит тех и других, если их поступки свидетельствуют о том, что они христиане. И отнимает Свою благодать от тех и от других, когда они ведут себя как варвары. Что до меня, то моя вера основана на Евангелии. Обряды папистов - не от Бога, а от людей. - Ваше величество, французский крестьянин не знает Евангелия, потому что не может его прочесть. Он не знает никакого другого Бога, кроме раскрашенной статуи в церквушке, где его крестили. Эту статую он будет защищать не жалея жизни. - Это суеверие, а не вера! – возмутился граф Лестер. - Нет, милорд! – возразил ему до сих пор молчавший старик Ла Ну. – Я гугенот, ваш единоверец, поэтому могу говорить прямо, не боясь вызвать ссору. И скажу вам то, чего из вежливости не скажут наши друзья-католики: мы, протестанты, были неправы, принимая за суеверие детскую веру простых людей и оскорбляя ее. Народ – ребенок; ребенок мыслит по-младенчески, и до поры до времени ему необходимы игрушки. Раздавите ли вы ногой деревянную лошадку своего сынишки? Бросите ли в огонь любимую куклу своей дочери? Станут ли после этого ваши дети доверять вам? Так почему мы удивляемся, что французский народ, как испуганный ребенок, с угрюмым и недоверчивым видом прячет за спину дорогие его сердцу сокровища?.. Но докажите, что не угрожаете его святыням, - и он выгонит испанцев, как некогда выгнал ваших соотечественников-англичан. - Для меня лично нет большой проблемы в том, ходить ли мне к мессе или петь псалмы, - вздохнул король. - Но я не хочу прослыть непостоянным, это повредит мне больше, чем то, что я гугенот. - Моя государыня не одобрит вашего отречения от истинной веры, - надулся англичанин. - Дорогой лорд Роберт, королева Елизавета – мой старый друг, и я останусь ее другом, даже сделавшись католиком, - возразил Генрих, - но в любом случае об этом сейчас рано говорить. *Минами назывались подкопы.