Пока рай не воссоединит нас. Часть 2

Я воображаю наши лица В Судный день, когда, поправ законы, Рыболов, и мытарь, и блудница Воссияют у Господня трона. (Тимур Кибиров) Когда в последний путь Ты отправляешь друга, Есть в дружбе, не забудь, Посмертная услуга: Его оружье с ним Пусть в землю не ложится, Оно еще с другим Успеет подружиться. Но флягу, что с ним дни И ночи коротала, Над ухом ты встряхни, Чтоб влага не пропала, И, коль ударит в дно Зеленый хмель солдатский, – На два глотка вино Ты раздели по-братски. Один глоток отпей, В земле чтоб мертвым спалось И дольше чтоб по ней Живым ходить осталось. Оставь глоток второй И, прах предав покою, С ним флягу ты зарой, Была чтоб под рукою. Чтоб в день победы смог, Как равный, вместе с нами Он выпить свой глоток Холодными губами. (Константин Симонов) Осада Руана. 1591 год - Осторожней! – высокий дворянин в фиолетовом плаще сгреб короля в охапку и оттащил с линии огня. - Да этот лигист промазал бы, я такие вещи чувствую. Впрочем, спасибо. Генрих Наваррский присел на бруствер окопа, кузен уселся рядом. Вокруг образовалось пустое пространство: солдаты привычно занимались своими делами, стараясь не мешать королю, который имел привычку вот так сидеть и размышлять или беседовать с кем-нибудь. Личность королевского собеседника никого особенно не интересовала, а его внешность была настолько заурядной, что минуту спустя совершенно стиралась из памяти. - Слушай, братец, а как ты решился? Я имею в виду, убить Меченого? Ты же, в сущности, добряк, и к тому же тугодум, а в таких делах нужно соображать быстро! Прекрасные глаза Генриха Валуа смотрели сквозь собеседника – в тот далекий уже день, когда в замке Блуа его телохранители зарезали как свинью герцога де Гиза. - Всю жизнь, ты же знаешь, я боялся, что буду гореть в аду за свои грехи. Но я видел, что Меченого нужно остановить, иначе он погубит то, что по своей тупости даже не в силах охватить умом, - все, что веками строили и защищали наши с тобой великие предки… и я понял, что должен взять это на свою совесть. И мне уже было все равно, буду я проклят или нет, потому что есть вещи, которые дороже жизни, хотя бы и вечной. И есть дела поважнее, чем спасение души. Он помолчал и добавил: - Я сделал это ради моей страны, которой клялся служить, вступая на трон, ради моего бедного народа. Беззаконное убийство – к несчастью, единственное, что я мог сделать, и Франция стоила того. С тех пор, как нож Жака Клемана положил конец его земному бытию, внешность Генриха Валуа постепенно менялась - он некоторым образом становился все больше похож на самого себя. Как будто с его лица стирали грим, и это лицо становилось мужественнее, суше и строже. На первый взгляд, та же самая личность, только другая форма существования. А если присмотреться – личность, конечно, та, но как бы заостряется и разворачивается в ту сторону, которая… была главной в земной жизни? Во кто бы мог подумать, что для этого странного создания главнее всего были долг и честь! - Ты настоящий мужчина, - сказал Генрих Наваррский. – Это обязанность мужчины – взять грех на душу, если иначе нельзя. - А может, обязанность человека?.. Мужчины и женщины не так уж сильно отличаются друг от друга. Королева Бесс – самый могущественный монарх христианского мира, после Филиппа Испанского, и твоя сестра Катрин правит Беарном, пока ты воюешь. - Так и есть. Но я постараюсь избавить ее от необходимости идти на преступление. Это я возьму на себя. Женщина ни в чем не уступит мужчине, мне ли, сыну Жанны д,Альбре, этого не знать! Но она не должна быть безжалостной, чтобы не превратиться в чудовище, как твоя мать. Решать, кого, когда и за что нужно прикончить, - это наше дело. *** - Сир, осажденные сделали вылазку. Конный отряд, прорубаются к нашей батарее. - Отлично, хоть погреемся, - оживился король. – Языка бы взять не помешало, узнать, какие у лигистов сведения о герцоге Пармском. Наверняка у них есть связь. Увидите офицера – до смерти не бейте, берите живьем. - Это уж как рука возьмет, - пробасил капитан конной гвардии маркиз де Виньоль. Рука у него обыкновенно «брала» так, что противник разваливался надвое, разрубленный наискось, от плеча до бедра. - Смотрите сами им не попадитесь, сир, - вставил Шико, - вечно лезете вперед, как будто завтра войну отменят, и вы на нее не успеете. Не все ведь разделяют ваши гуманные принципы. Лигисты с вами не станут церемониться – разделаются быстрее, чем голодный рейтар с жареной колбасой. Шико был оригинальной личностью. Он, по-видимому, не испытывал любви к жене и детям (и даже путался в показаниях об их количестве: «Четверо?.. пятеро?.. а может, шестеро?!. У жены надо спрашивать, я, что ли, их всех рожал!»), у себя дома годами не появлялся, ни постоянной любовницы, ни близких друзей не имел. Его единственной привязанностью был Генрих Валуа, а после трагедии в Сен-Клу – Генрих Наваррский, которому Шико и раньше симпатизировал, причем взаимно. К тому же Беарнец был его природным сюзереном. Впрочем, как и Рони, как и вообще все люди с холодным сердцем, Шико был довольно неуклюж в проявлении теплых чувств: полюбил – как шкаф на ногу уронил. Держал он себя вольно, ссылаясь на приступы тихого помешательства, которыми якобы страдал и которые якобы мешали ему должным образом соблюдать этикет. - Это своего государя ты обозвал жареной колбасой? – прыснул со смеху Генрих. - Вот не зря тебя Гнилым Зубом* прозвали! - Я лишь хочу увидеть вас в Реймсе, а потом в Лувре, чего желал и мой покойный государь. А не на виселице, и над ней – гордые гербы ваших двух королевств! - Ладно, не ворчи. По коням, друзья! Старик Фарнезе сказал про меня: «Этот гасконец – не король, а кавалерист». Пусть так. Но хороших кавалеристов следует принимать всерьез! *** Свою артиллерию Генрих холил и лелеял, его пушкари были вояками отборными, поэтому изрубить их с наскока не удалось. Замкнув кольцо вокруг кулеврин, полные решимости не отдать кормилиц на поругание врагу, пушкари взялись за алебарды, бывшие под рукой как раз для такого случая, разом повалили трех коней, потащили крючьями всадников с седел. Король со своими конногвардейцами подоспел, когда бой кипел вовсю. Среди вражеских конников, рубившихся с орудийной обслугой, выделялись два всадника на кровных конях, в вороненых латах итальянского образца. - Этих живыми брать! – жизнерадостно проорал Генрих, врезаясь в схватку с палашом в руке. Вертясь в седле, рубя влево и вправо, король сердито крикнул прикрывавшему его маркизу Виньолю: - Не лезь, Ла Гир, не мешай! Пусть все меня видят в деле! Король, пришпорив своего серого берберийского скакуна, прорубился к одному из двоих офицеров и, крикнув громовым голосом: «Сдавайся, филистимлянин!» - хватил его кулаком в латной перчатке прямо в лицо. От удара лопнул ремень шлема, лигист закатил глаза и мешком свалился с седла. Второй латник повернул коня, обратившись в бегство. Шико, исчезнувший было в водовороте схватки, вынырнул откуда-то – его кираса была в крови - и устремился в погоню. Бой был окончен, пушки удалось отстоять, все нападавшие, кроме того латника, изрубленные лежали на подтаявшем от крови снегу. Вокруг растерянно бродили несколько тощих лошадей с пустыми седлами. - Ну-ка, какой у нас улов? – Генрих склонился над оглушенным офицером. - Оригинальный у вас способ брать языка, ваше величество! – щупая пульс у него на шее, укоризненно покачал головой барон де Леран, которого в Варфоломеевскую ночь спрятала от убийц в своей спальне королева Маргарита. – С этого бедолаги теперь апостол Петр допросы будет снимать. - Он дышит еще. Очухается, - без особой уверенности предположил король. - Если и очухается, будет мычать и слюни пускать. Знатно вы его благословили. Вон, из ушей кровь. - Что ты меня расстраиваешь? Ну, не мой день сегодня… Ладно, тащите в лазарет, не добивать же. - Сир, вы же ранены! – воскликнул Виньоль. Генрих с недоумением и досадой взглянул на струйку крови, стекающую по предплечью. - Да, действительно ранен. Святая Пятница, кто же это меня пырнул? *** Беглец, пригнувшись к гриве, безжалостно пришпоривал вороного андалуза, но конь, давно не видавший овса, храпел, задыхаясь, и ронял хлопья пены. - Сдавайтесь, сударь! Буду стрелять! – крикнул Шико. Лигисту осталось чуть-чуть до участка, который хорошо простреливался с крепостной стены, - преследовать его там было бы опасно. Всадник оглянулся и ловко подрезал подпругу. В снежную кашу упало роскошное, шитое золотом по алому бархату, слишком тяжелое для отощавшего скакуна седло. - Врешь, не уйдешь! – азартно заорал гасконец и дал шпоры своей лошади. - Врешь, не возьмешь! – не задержался с ответом лигист и так огрел вороного по крупу клинком плашмя, что тот из последних сил помчался стрелой. - Прости, лошадка, - сквозь зубы процедил Шико, поднимая пистолет. Грянул выстрел, несчастный андалуз споткнулся и тяжело рухнул набок. Седок, благодаря отсутствию седла и стремян, перелетел через голову коня и даже не очень расшибся, видно, доспехи смягчили удар. Тут же вскочил на ноги и схватил оброненную при падении шпагу. - Брось, не то застрелю! Сдавайся! – подскакав с дымящимся пистолетом в руке, приказал Шико. - Сдаюсь, - офицер бросил шпагу и сорвал шлем с мокрой прилизанной головы, жадно хватая морозный воздух ртом. - Граф де Шалиньи?! – воскликнул изумленный Шико. Анри де Шалиньи был родственником Гизов и сводным братом вдовствующей королевы Луизы. - Шевалье д,Англере? – в свою очередь, удивился тот. – Вот это встреча!.. - Зачем же вы подпругу-то перерезали, граф? - Хотел облегчить коня. - И, верно, надеялись, что я позарюсь на добычу. - Нам говорили, что солдатам Беарнца задерживают жалованье, - потупился пленник. - Короля Франции следует называть - его величество Генрих Четвертый, месье, - строго сказал Шико. – Что до меня, я не наемник, а французский дворянин, и исполняю свой долг – служу королю. А вы сражаетесь на стороне изменников, из-за которых ваша сестра стала вдовой. Молодой человек покраснел, то ли от стыда, то ли от гнева. - Я на стороне своей семьи, вот и все. Члену Лотарингского дома не пристало воевать против своих. Вы, захудалый мелкопоместный шевалье, не можете понять обязательств, которые привязывают аристократа к его линьяжу**. Этот спор не имеет смысла. Ведите меня к королю. Шико колебался. Ему живо представилась зареванная королева Луиза с красным распухшим носом, в тяжелом фиолетовом траурном платье, убивающем всю ее красоту; она очень любила своего сводного младшего брата. Вдобавок Шико вдруг обнаружил, что ранен; в пылу боя он не заметил, как пропустил удар. А теперь у него кружилась голова, во рту появился противный металлический привкус, и было трудно соображать. Боли он пока что не чувствовал, но рубаха и камзол под кирасой промокли от крови. - Вы свободны, граф, - покачнувшись в седле и схватившись за гриву, сказал Шико, - но если вы человек чести, с этой минуты вы не поднимете оружия против законного государя. Шалиньи не сдвинулся с места. - Вы не имеете права. Все пленные, кто бы их ни захватил, принадлежат королю. - Мой король – не ваше собачье дело, - отрезал Шико, чувствуя, что уже и язык выговаривает слова нетвердо и с секундной запинкой, как после двух-трех бутылок. – Не выводите меня из терпения, а то я вам нагрублю. Убирайтесь, живо! - Шпагу можно взять? - Можно. Граф очень медленно, не спуская с противника глаз, поднял шпагу и вложил ее в ножны. Затем бросил печальный взгляд на мертвого коня, поколебавшись, подобрал шлем и, держа его в руке, побрел к городским стенам. «Старею. Становлюсь сентиментальным. Пора уже, шестой десяток как-никак разменял», - подумал Шико и подобрал поводья своего гнедого: - Пошел! Смотри не урони меня, что-то мне не очень… *** Генрих провел беспокойную ночь. Рана оказалась легкой, но рука распухла, вдобавок короля трепала лихорадка, приступы которой случались регулярно с тех пор, как года три назад он перенес крупозное воспаление легких. Тогда его выходил Рони, ошалевший от страха за любимого господина и никого к нему не подпускавший: холодные по натуре люди в своих немногочисленных привязанностях доходят до крайностей. В постели рана, стоило шевельнуться, взрывалась болью. Измаявшись, Генрих положил подушку на стол, пристроил на нее многострадальную конечность и так просидел до утра, подперев голову здоровой рукой. В таком виде его и застал один из хирургов, мэтр Жозеф. Генрих подумал, что врачу требуются распоряжения насчет эвакуации раненых (шли приготовления к снятию осады). - Боже, мэтр, если это касается лошадей и прочего, то не может ли барон Рони или маршал Бирон решить ваш вопрос? Мне что-то нехорошо. - Боюсь, что нет, сир. Король обреченно вздохнул: - Тогда говорите. - Ваш друг и друг покойного короля, шевалье д,Англере, очень плох. Судя по всему, он не доживет до полудня. - Что?! Но вы же не далее как вчера ручались за его жизнь! - Он сам себя убил, государь. Всему виной вспыльчивый нрав капитана. - Идемте же к нему. Расскажете по дороге, - беря плащ и перевязь со шпагой, прервал словоохотливого хирурга король. - Капитан делил палатку с тяжелораненым гугенотом; тот, ощутив приближение смерти, потребовал к себе священника, - на ходу зачастил мэтр Жозеф. - К несчастью, в тот момент поблизости не нашлось никого, кроме одного католического капеллана; гугенот был согласен и на это, но священник отказался исповедовать его и приобщить Святых Тайн. - Умирающего?! Гнусная гадина! - Вот и господин капитан сказал то же самое, и еще несколько слов, - не все из них удобьсказуемы в приличном обществе… Он вскочил со своей постели, чего ему ни под каким видом не следовало делать, и принялся колотить капеллана ножнами своей рапиры со словами: «Вот тебе, подлый фарисей! Получай, змей, порождение ехидны!» - «Получай, гроб окрашенный!» - «Вот тебе, медь звенящая!» Так он цитировал Писание и наносил удары, пока капеллан не раскаялся в своем жестокосердии и не приобщил того дворянина. Беда в том, государь, что рана его открылась, и кровотечение не останавливается. …Вбежав в палатку, Генрих застал Шико в сознании. Тот радостно улыбнулся ему и на несколько секунд прикрыл глаза, отдыхая: держать их открытыми требовало усилий. Генрих взял его за руку и ощутил слабое ответное пожатие. - Бедный мой друг, ты очень страдаешь? - Нет, сир. Я умираю, вот и все. - Есть ли у тебя какие-то просьбы? Я назначу пенсию твоей вдове и сыновьям… сколько их, пятеро? Шестеро? Да хоть десять! - Так, может, уже и десять… и все – от разных отцов… если учесть, сколько лет я не был дома, - тихо фыркнул Шико. - Позвать тебе попа? - Не надо. Я надеюсь, Господь отнесется ко мне не хуже, чем я бы отнесся к Нему, будь Он Жаном-Антуаном д,Англере, а я - Богом. Мне не стыдно за мою жизнь…только за некоторые моменты. Шико помолчал, переводя дух, и сказал: - Ваше величество, я взял в плен и отпустил одного лигиста. Графа де Шалиньи, сводного брата королевы Луизы. Вы не сердитесь? - Нисколько. Я бы и сам его отпустил. Довольно ей горя. - Мне не жаль моей жизни, сир. Не жалейте и вы обо мне. Эти три года были хорошими… Это хорошая война. Генрих молча кивнул. Он боролся со спазмом, сжавшим горло. Он любил этого чудака, как благородные и сильные духом люди любят подобных себе. На повязке, перехватившей грудь раненого, проступали алые пятна. Скосив на них глаза, Шико проговорил: - Раньше я бы так не поступил. Вы сделали меня лучше. Как Бирона, как молодого Шатильона, который совсем не похож на своего отца… как короля, вашего кузена. Я никогда не видел его таким счастливым, как в то последнее лето. Его как будто выпустили из тюрьмы. - Я помню. - Выше голову, сир, победа близка. Кто вырвет ее у вас, если француз-католик бьет католического попа, заступаясь за француза-протестанта? Вы смогли победить самую разрушительную из всех видов розни – религиозную рознь – в вашей армии, вы сможете победить ее и во всей Франции. Ваша вера отважных и добрых возьмет верх. Я вам это предсказываю. По его длинному телу пробежала дрожь, глаза остановились, удивленно и радостно глядя на что-то, невидимое остающимся. Худое смуглое лицо разгладилось, резкие черты помягчели. Генрих взял рапиру гасконца, немало послужившую двум королям, сложил ему руки на груди и вложил в них рукоять. - Пока рай не воссоединит нас, - сказал он и поцеловал умершего в лоб. *Прозвище Шико - в переводе означает "пенек" и "обломок гнилого зуба", то есть что-то неприятное, мешающее и раздражающее. **линьяж - родовой клан у высшей французской знати.