«Жизнь и прочие глупости»

- Где король? Срочное послание от герцога д,Эпернона. - Во-он там, копает траншею. Обращайтесь «сир» к самому чумазому, не ошибетесь. *** - Депеша его величеству от королевы Англии. - Ждите. Король с кавалерийским разъездом преследует лигистов. *** - Депеша от французского посланника в Венеции. Где его величество? - Да вон он, сокровище наше, на стену лезет по приставной лестнице. Догоняйте. *** Максимилиан де Бетюн барон де Рони: - Ваше величество, вы не имеете права так безрассудно рисковать жизнью. Поберегите себя ради ваших подданных. - Передай тем, кто особенно боится за меня, - пусть спрячутся за мной. - Как счастливы слуги Филиппа Испанского – этот сифилитик никогда не садится на боевого коня! - Рони, сифилитик он или нет – это дело его врача, а не твое. Не уподобляйся Агриппе. - Ваше величество, перестаньте издеваться! Посмотрите на меня – я из-за вас седой уже, а мне чуть за тридцать! - Максимилиан, я сражаюсь за корону и славу! Что значит по сравнению с этим моя жизнь и прочие глупости*?! *** Деревенская девочка лет пяти: - Дяденька, а вы правда король Франции? - Так получилось. А что, не похож? - А вы не носите корону? - Нет, дитя, она неудобная. Не думаю, что я вообще ее когда-либо надевал. - (разочарованно) Понятно. Дяденька, а вы добрый король? (Пауза) Маркиз де Виньоль про прозванию Ла Гир: - Он старается! *** Вслед за Шико король потерял самого опытного и авторитетного из своих военачальников – Франсуа де Ла Ну по прозвищу Железная Рука (прозвище объяснялось увечьем полководца и механическим протезом, который он носил; не менее часто его называли «протестантский Баярд».). «Это был великий воин и муж великой добродетели», - сказал Генрих у гроба. Французы абы кого Баярдом не назовут**. Авторитет Ла Ну у гугенотов был непререкаем, пока ветеран был жив и поддерживал короля – тот мог не опасаться, что слухи о его возможном переходе в католицизм поколеблют верность южан. Со смертью старого маршала ситуация осложнилась. В следующем, 1592-м году Генриха настиг новый удар: при осаде Эперне пал его преданный соратник и друг, маршал Франции Арман де Гонто Бирон, самый авторитетный из роялистов-католиков. Вне себя от горя и ярости, король лично повел солдат на штурм, едва не погиб – но город был взят. Тело героя, накрытое королевским штандартом с гербами Франции и Наварры, ввезли в Эперне на артиллерийском лафете. - Сломан мой лучший меч, - утирая слезы, сказал король. – Как причудлива бывает судьба! Некоторые из старых друзей мне уже в тягость, с их амбициями, ограниченностью и настырными требованиями благодарности за то, что они поддерживали меня в тяжелые времена. А тебя, когда-то бывшего моим врагом, я оплакиваю, как потерянного брата. Генрих справил тризну по Бирону – казнил городских эшевенов, подстрекавших горожан к мятежу. Напрасно Жанна д,Альбре принимала доброту сына за мягкотелость: когда надо, Генрих был твердым как алмаз, вполне осознавал свой долг правителя – судить и карать – и, будучи человеком действия, избывал скорбь, наказывая виновных. Так, он осуществил возмездие за убийство Генриха Валуа, осудив и казнив попавшего в плен к роялистам приора доминиканцев отца Бургуэна. Приор совместно с герцогиней Катрин Монпансье подстрекал брата Жака Клемана к убийству, а когда преступление совершилось – произнес с амвона похвальное слово в его честь. Генрих Наваррский организовал суд над ним и отказался смягчить суровый приговор – четвертовать, сжечь труп, а прах развеять по ветру. Доминиканец был казнен, и это послужило грозным предупреждением французскому католическому духовенству: пусть ни один убийца в рясе не чувствует себя в безопасности, прикрываясь духовным саном! …Помимо военных потерь, короля постигли крупные личные неприятности. Его сестра Катрин, которую он обожал и на которую полагался во всем, влюбилась в их кузена графа Суассона и не приходя в сознание тайно с ним обручилась. Генрих никогда не согласился бы на этот брак, было бы большой ошибкой так усиливать младшую ветвь Бурбонов. Тайное обручение принцессы крови без согласия главы дома – это государственная измена, и Катрин, умная и дальновидная, прекрасно исполнявшая обязанности регента Беарна, не могла этого не понимать. Герой-любовник мог поплатиться головой, так как роман с принцессой крови – это опять-таки государственная измена, заговор против сюзерена. Но Генрих не дал воли гневу, отреагировал сдержанно: он лишь разлучил парочку, дал понять кузену, что принцессы ему не видать как своих ушей, а сестру отныне не отпускал от себя – таскал, как и Габриэль, по всем театрам военных действий. Катрин металась, как пойманная львица, тоскуя о возлюбленном и чувствуя вину перед братом, - как это бывает с сильными натурами, боль вырывалась из нее наружу яростью и бешенством. Габриэль ее утешала, у красавицы было доброе сердце. В итоге девушки сдружились и выклевывали печень Генриху уже дуэтом. Наметился разлад и с некоторыми старыми друзьями. Филипп Дюплесси-Морнэ приревновал Генриха к Рони, приобретавшему все большее влияние, и роялистам-католикам, уехал в Тур и засел там, надувшись как мышь на крупу. Генрих, стыдно сказать, после его отъезда вздохнул с облегчением: старый моралист с возрастом усугубился и нравоучал сорокалетнего короля, как мальчишку. Теодор-Агриппа д,Обинье тоже несколько утомил Генриха: поэт был склонен преувеличивать собственные заслуги. По его рассказам выходило, что он один все эти годы одной рукой вытаскивал из неприятностей бестолкового и беспомощного сюзерена, а другой, как Роланд, поражал полчища врагов. Вдобавок он не щадил частной жизни своего короля, сплетничая о его гривуазных приключениях. Слушать это было невозможно, католики ржали, старые сподвижники-гугеноты злились, Генрих чувствовал себя идиотом. Когда он попросил Агриппу прекратить свои россказни, тот разобиделся, куда-то уехал и вскоре возвратился с исхудавшим, чуть живым псом, в котором король с трудом узнал своего любимца Цитрона. Лимонно-желтый спаниэль состарился и не мог переносить походную жизнь, и Генрих оставил его в одном из своих замков. То ли за спаниэлем там плохо ухаживали, то ли его точила болезнь – неведомо, но Генрих, увидев его, заплакал. Конечно, каждый день рискуя остаться на поле боя, он не мог таскать с собой одряхлевшего пса, которому требовался заботливый уход, протертый суп и мягкая лежанка у камина. Так эта скотина Теодор разразился эпиграммой, в которой предрекал всем друзьям короля печальную участь бедняги Цитрона! - Теодор, ты зашел слишком далеко, - сказал ему Генрих. – Ты разглашаешь мои личные секреты, которые известны тебе только потому, что мы были друзьями. Это называется злоупотреблять доверием. - Вот именно – были! Вам теперь милее друзья покойного Валуа – Крийон, Бельгард, Бирон, по которому вы так убивались, как будто не я, а этот папист двадцать лет делил с вами превратности судьбы! - Они мне на голову не садятся, в отличие от тебя. - Конееечно, испытанные старые друзья не льстят вам, как всякие пронырливые Живри! (Живри, один из королевских офицеров, в Сен-Клу на вопрос Генриха Наваррского, готов ли он ему служить или будет просить отставки, ответил: «Вы король храбрецов, сир, только трусы покидают ваши знамена!» Фраза пошла в народ, этого ревнивый поэт простить не мог). - Я прощаю тебя ради твоих былых заслуг, но впредь не забывайся, проявляй больше уважения, - подвел черту под неприятным разговором король. - Вы похерили нашу дружбу, сир! – удаляясь, патетически изрек д,Обинье. Проявил уважение. «А ты, конечно, ее не херишь, выбалтывая интимные подробности моей частной жизни. Ну и типы эти поэты! Ох, типы! Ради красного словца зарежут мать и отца», - грустно сказал себе Генрих и решил: если Агриппа попросит отставки – он ее получит. Дружба – тоже своего рода контракт, который иногда лучше не продлевать. Генрих был расстроен. Потеря друга – это больно, потеря дружбы – еще больней. Двадцать лет жизни при всем желании никуда не выкинешь, они с Агриппой действительно были как родные. Вот только в последнее время обходилось это родство Генриху так дорого, что он больше не мог за него платить. Было от чего впасть в уныние, но Генрих к унынию был не склонен. Его выручала врожденная неспособность долго оставаться серьезным. Он всюду подмечал какие-то нелепости, несуразности, которые его смешили, и даже в страшном находил смешные стороны. Жизнь в целом казалась ему захватывающей трагикомедией. Он был героем, но отнюдь не мучеником; философом, но очень далеким от стоицизма. Влюбчивость также помогала ему переносить удары судьбы, интрижки развлекали и утешали. Вопреки репутации ветреника, Генрих был способен на сильные глубокие чувства; его любовь к Коризанде длилась несколько лет, к Габриэли – тоже, до самой ее смерти. При этом со своими возлюбленными он дружил, стремился к духовной, а не только плотской близости; но… никогда не ограничивался одной дамой сердца, это было выше его сил. «Я люблю Шарлотту/Франсуазу/Диану/Габриэль, нет, ну какие измены, никаких измен, у нас все серьезно. Ой!.. А вон та блондинка - ничего, и эта тоже! Нет, ну у меня же Дианоч… Положение безвыходное, прости, эээ…Франсуазочка?.. Габриэлочка, ну что ты ревешь, ну не реви. Нет, как порядочный человек я не могу дать тебе слово, что больше не буду. Буду, буду!» «Святой Антоний может подтвердить, что плоти я никак не мог смирить»***. *** - Мои друзья ошибаются, считая меня безрассудным, как ошибались враги, принимая меня за веселого дурачка, - выставив всех из своей палатки, сказал Генрих кузену. – Я не играю с судьбой – я ее испытываю. Вопрошаю Божью волю о себе. Бог сохранит меня, если я должен царствовать. - Понимаю, ты бы хотел, чтобы я сказал тебе, чем и когда окончится эта война, - сочувственно глядя на него, ответил Генрих Валуа. – Но я не знаю. Действительно не знаю. Этого не дано знать, об этом не пристало спрашивать. Достаточно знать, за что сражаешься, и сражаться так, как если бы победа была неизбежна. Это и есть Божья воля о нас, Анрио. - Не перестанешь звать меня Анрио – стану называть тебя Анрике****, - хмыкнул Генрих. - Мне это будет даже приятно. Шико называл меня так. - С ним там все хорошо? - Да, насколько мне известно. - Слушай, братец, а почему я один тебя вижу? Именно я, а не кто-то из близких тебе людей? Шико тебя видеть не мог, и Бельгард не может, и д,Эпернон, и даже твой любимый племянник. Генрих Валуа был занят очень важным делом – вырезал фигурными ножницами ангела из листа бумаги. Закончив, он посадил его на ножны шпаги кузена, лежавшей на столе, и откинулся на спинку кресла, любуясь своей работой. - У меня не было таких ножниц. Откуда ты их взял? - Не знаю, - пожал тот плечами, - то, что мне нужно, появляется само собой. - Только не забывай у меня то, что у тебя само собой появляется! В прошлый раз ты забыл здесь бильбоке, и моя дама устроила мне сцену! - Да не принимай это всерьез, сцена – это именно сцена, спектакль. Она упрекает, плачет, кричит, ты оправдываешься – у нее такой способ поговорить о любви. Женщины… - Знаток. - Когда-то был. На чем мы остановились? Почему я могу приходить только к тебе? Наверное, потому, что я думал о тебе, когда умирал. Для короля никто не может быть важнее, чем его наследник. Я беспокоился, что слишком рано оставляю тебя одного, а ты ведь так и не согласился пойти к мессе… вдруг мои люди за тобой не пойдут, и что тогда. А еще, наверное, я невольно связал себя с тобой нашей клятвой крепче, чем предполагал. Я с детства изломан моей матерью, Анрио, и всегда знал это о себе. Всю жизнь я боялся стать иудой, таким, как мой брат Франсуа. Я знал, что этот яд есть и в моей крови, и я давил в себе потомка флорентийских отравителей. Поэтому, когда я увидел, что ты честен со мной, я стал опасаться уже не твоего, а собственного предательства. Не подвести тебя – после Сен-Семфорьена это стало для меня важнее всего. Бывший король (потому что какой же он «покойный»?) непринужденно закинул ноги в ботфортах на соседнее кресло и взял из бонбоньерки конфету. - Анрике, не ешь столько сладкого. Будешь толстый и некрасивый. - Умм?.. – удивился Генрих Валуа и потянулся за следующей. – Лазарь, друг Господень, епископ Кипра, после воскрешения ел только сласти. - Ну, если Лазарь… Откуда ты все это знаешь? - Я всегда любил читать. - А я уж подумал, ты и с Лазарем знаком. - Когда? Я же постоянно здесь. Генрих Валуа пододвинул к себе бонбоньерку и задумчиво проговорил: - А знаешь, может быть, Бог меня нарочно столько лет берег на тот день, когда я заставил своих людей поклясться тебе в верности. Может, я и жил ради того, чтобы помочь тебе стать королем Франции. Генрих Четвертый выпучил глаза: - Ты жил ради того, чтобы я?.. - Анрио, я отнюдь не глупец и понимаю, что я не самый великий из французских монархов. Но кое-что я все-таки сделал правильно. Хочешь конфетку? Вкусная. - Давай… Мне уже кажется, что война никогда не кончится… что этот Молох так и будет пожирать жизни моих друзей. - Был такой шотландский король Роберт Брюс, он дал много сражений… и все их проиграл. Кроме последнего. И этого оказалось достаточно. - Что-то я о нем не слышал. - Ты же не любишь читать. *Подлинные слова Генриха Наваррского. **Пьер Баярд - "Рыцарь без страха и упрека" - всенародно любимый национальный герой Франции, символ и образец воинской доблести и чести. ***Николай Гумилев. ****АнрикЕ, РикЕ - уменьшительная форма имени Анри, звучащая с оттенком снисходительности. Как Олега назвать Леликом.