Смерть кондотьера

Рухнуло древо – свалилося С инока бремя грехов. (Некрасов. Жили двенадцать разбойников) Декабрь 1592 года - Ваше величество, клирики Тура просит позволения исполнить для вас сложенную в вашу честь хвалебную песню из тридцати четырех куплетов! - Из скольких?! - Из тридцати четырех, сир. - Максимилиан, я не выживу. Никто бы не выжил. - Государь, будьте мужественны, - Рони изловил бросившегося наутек сюзерена за плащ. – Неудобно, люди старались. - Максимилиан, мне тебя Бог послал. Для смирения! - Всегда к вашим услугам. Так я зову клириков? - Зови. Генрих слушал и чувствовал, что тупеет и впадает в какой-то транс. На пятнадцатом куплете песни, нескончаемой, как бессонница, он хотел всех убить и сбежать в Беарн, на тридцать первом он уже просто хотел напиться. Запомнился ему только первый куплет: Воспоем же Анри, короля своего, Все духовенство славит его: Он жаждет мира для всей страны! Да будет успешной его страда, Чтоб лилии более никогда Не были кровью обагрены!* - А-аминь, - запинаясь, проговорил король, когда певцы смолкли и вопросительно уставились на него. – Очень… впечатляюще, да. М-мы благодарны. Глаза у него при этом съехались к переносице. И вдруг, в каком-то помрачении ума, Генрих брякнул: - Вы меня вдохновили своим примером. Я тоже сложу ээ… благодарственный гимн Господу. Дарующему победы нашему оружию. Ибо. Что «ибо», он не сумел бы пояснить даже в обмен на ключи от Реймса и Парижа. "Братец, ты влип". Слово не воробей. Тем более королевское слово. Агриппа д,Обинье еще не попросил отставки, но обращаться к нему после ссоры было как-то неловко. - О Господи, на радость всей земли посланца Своего нам ниспошли… Почему «земли», когда «земле»? Какая все-таки гадость эта поэзия… Пусть снизойдет он в дивной колеснице…с небесных высей, из-за облаков… Колеснице… девицы? Мокрицы? Тупицы?! «Десница тебя устроит?» «Еще как! Спасибо!» - С небесных высей, из-за облаков… Чтоб поразить Твоих, Господь, врагов… мечом… мечом… Ненавижу стихи!! «Мечом, что молнией горит в его деснице»**. «Стихи ненавижу, а тебя зато люблю!» «Молодец». *** Аррас Александр Фарнезе проснулся от прикосновения холодного металла к шее. Открыв глаза, он увидел длинную шпагу, приставленную острием к его горлу. Само по себе неприятно. Но тот, кто держал эту шпагу в руке, вызвал у герцога Пармского еще более неприятные чувства. Настолько неприятные, что он мгновенно облился холодным потом, и заорал бы дурниной, но в легких внезапно закончился воздух. Перед его постелью стоял не кто иной, как его величество Генрих Третий Валуа. Рослый, худой, с орденом Святого Духа на шее и с белой гугенотской перевязью поверх траурного фиолетового камзола. И даже знаменитая жемчужина в ухе покачивалась, отражая мертвенный лунный свет. При этом черные глаза мертвого короля были живыми, хотя и очень нехорошими. Это были глаза хладнокровного и беспощадного мастера клинка, который уже наметил в уме план поединка и решил, каким именно ударом заколет противника. - У вас обморок? – любезно осведомился гость. - Это невозможно! Вы же мертвы! – кое-как прочистив горло, прохрипел Фарнезе. Король засмеялся. От этого смеха герцогу, закаленному воину, захотелось с головой зарыться в одеяло. - Хорош защитник Католической церкви! Какой же вы христианин, если не верите в бессмертие души? Наш Божественный Спаситель сказал: «Верующий в меня, если и умрет, оживет». - Что… что вам надо?! Зачем вы здесь? - Чтобы сразиться с вами, конечно, - пожал костлявыми плечами последний Валуа. – Вы, человек, называющий себя поборником веры, терзаете христианскую Францию. Вы бесчестный негодяй. Я вызываю вас. Берите шпагу! «При жизни-то был ненормальным, а теперь и вовсе маньяком стал», - с ужасом думал герцог. Мелькнула спасительная мысль о крике петуха, при котором привидения исчезают. Вспомнить бы еще, когда кричат эти самые петухи, и сообразить, который теперь час. И… а он точно привидение?! - Я не могу драться, сир. Я ранен и болен. Лицо Генриха Валуа дернулось. - Капитан моей гвардии однажды продолжил бой, получив три тяжелых раны. А такую рану, как ваша, мой кузен, нынешний король Франции, и перевязывать бы не стал. И вы были достаточно здоровы, чтобы наводнить мою страну испанскими головорезами, которые грабят, насилуют, убивают французов. Я заколю вас как свинью, если вы не способны вести себя как подобает дворянину. Шпагу! Фарнезе как мог незаметно потянулся к звонку для вызова слуг. Шпага тотчас переместилась, и холодное лезвие коснулось его запястья. Страшный гость зло усмехнулся: - Вам кисть руки отрубить, как вору? Герцог Пармский попытался отползти, но уперся лопатками в спинку кровати. Клинок, отражая лунный свет, теперь указывал на область сердца. «Кого я боюсь? Какой-то жалкий содомит, изнеженный выродок, которого памфлеты именуют ‟не то королем-женщиной, не то мужчиной-королевойˮ! Мне не пришло бы в голову бояться его живого, а убитого - и подавно нечего!» - подумал герцог и вскинул голову, попытавшись принять гордый вид (в ночной рубашке с кружевами это непросто, но разве он не великий Фарнезе?). Последний Валуа возвышался над ним, безмолвный и грозный. Ничего женственного не было в худощавой фигуре отменного фехтовальщика, в надменном бледном лице. Фарнезе вдруг вспомнил, что «изнеженный выродок» как солдат и военачальник проявил себя наилучшим образом, и не только в юности, но и в последние месяцы своей недолгой земной жизни. - Ваше величество, - сменил тактику герцог, - рассуждая здраво, ну что я вам сделал? Я человек войны, таково мое ремесло, у меня нет Отечества - я итальянский кондотьер на службе Филиппа Испанского, и я католик. Мне безразлично, с турками воевать, с вашими французскими еретиками или с гёзами во Фландрии, - все они враги нашей святой Католической церкви. А к вашей смерти я не причастен, никогда в жизни не анвелировал политических противников, зачем мне это? Благодарите своих ненаглядных французов. - Вы мне гадки, - с гримасой отвращения ответил Валуа. – В последний раз говорю – вставайте, берите шпагу и бейтесь, или я вас убью. - На помощь! – закричал герцог. – На по… Генрих Валуа протянул длинную руку и приложил два пальца к шее герцога, там, где пульс. Биения не было. Знаменитый кондотьер Александр Фарнезе был мертв. *** - Просыпайся, Анрио! – Генрих Валуа настойчиво тормошил своего кузена. - Изыди, приставучий ангел-извращенец! Меня недавно одна малявка спрашивала, добрый ли я король. Так вот - нет! Я не добрый! Не в четыре утра! - Анрио, герцог Пармский умер сегодня ночью. - Я за это выпью, - мгновенно проснулся король. – Постой, а как же ты об этом узнал? Генрих Валуа сел на кровать рядом с кузеном. - Я знаю все, что мне открыто. Не больше и не меньше. – При этом он упорно смотрел в сторону. - Что-то ты недоговариваешь, братец, - заметил Генрих Четвертый. Вдруг его осенило: - Это ты его убил?! - Нет… да. Я не убивал. Я предложил ему поединок. Как ты – Меченому. Но он оказался слабонервным. - Роланд ударил меч о твердый камень…- пробормотал кузен Наварра. – Роланд ударил меч о твердый камень… Летят куски гранита на траву… - И сталь звенит, но меч не зазубрился, - тихо подсказал кузен Валуа. – Тебе претит то, что я сделал? Принц Анри Беарнский, когда они были подростками, обдумывая трудный вопрос или решая сложную этическую дилемму, отправлялся прогуляться верхом или бормотал отрывки из «Песни о Роланде». Это помогало ему размышлять. - Он же ранен. Я бы с раненым драться не стал. - Брат, есть кое-что, от чего я как потомок святого короля-крестоносца брезгливо отворачиваюсь, но что твердо знаю как сын Екатерины Медичи. Нельзя быть рыцарем с нерыцарственным врагом. Играя по правилам, которые противник не соблюдает, ты становишься жертвой. Ты вызвал Меченого на рыцарский поединок – а он предпочел подослать к тебе убийцу. А потом еще одного. И еще. - А что ж ты свои мудрые советы, брат, себе не советовал, пока не стало слишком поздно? Бывший король оставил эту шпильку без внимания и после паузы добавил: - Чтобы успокоить твою совесть, скажу, что Фарнезе меня видел и узнал. Меня видят и узнают только те, к кому у меня есть некое поручение. - И твое поручение к герцогу Пармскому?.. - Остановить его, - ответил Генрих Валуа. – На то, что он делал, нет Божьей воли, он лгал и оскорблял Бога, выдавая себя за поборника веры. Он вздохнул и пожаловался: - Я много раз пытался поговорить с Шико, успокоить Луизу, что-то подсказать Бирону, - бесполезно. Я стою в двух шагах, но нас как будто разделяет стеклянная стена, прозрачная, но непроницаемая. - Но ты же можешь писать? - Могу, - усмехнулся Генрих Валуа, - и что бы ты подумал, получив письмо от покойника? - Не знаю. Возможно, подумал бы, что это розыгрыш, а возможно, и нет. Знаешь, мой отец… он явился мне, как я потом узнал, - в момент смерти. - Он что-то сказал? - Да. Сначала назвал меня по имени: «Анрио!» Потом сказал: «Дитя мое, никогда не сворачивай с пути добродетели»***. - Если бы мне в детстве явился покойник, я бы сам в ту же секунду умер. От испуга. - В детстве еще не знаешь, что такие визиты – не самое обычное дело. Просто принимаешь это как есть. И всю жизнь потом относишься к этому спокойно. Может, поэтому, увидев тебя, я и не удивился. *Здесь и далее - стихи в переводе Д.Вальяно **Приписывается Генриху Четвертому. ***Генрих Четвертый рассказывал об этом.