Odi et amo*

*Ненавижу и люблю (лат.) «Наверно, с отравой мне дали питье, И мой помрачается дух, Бесстыдство мое! Униженье мое! Бродяга! Разбойник! Пастух! Зачем же никто из придворных вельмож, Увы, на него непохож? А солнца лучи… а звезды в ночи… А эта холодная дрожь…» (Анна Ахматова. Мелхола) Я не только не имею права, Я тебя не в силах упрекнуть За мучительный твой, за лукавый, Многим женщинам сужденный путь… Но ведь я немного по-другому, Чем иные, знаю жизнь твою, Более, чем судьям, мне знакомо, Как ты очутилась на краю. Вместе ведь по краю, было время, Нас водила пагубная страсть, Мы хотели вместе сбросить бремя И лететь, чтобы потом упасть. …Что же делать, если обманула Та мечта, как всякая мечта, Если жизнь безжалостно стегнула Грубою веревкою кнута? Не до нас ей, жизни торопливой, И мечта права, что нам лгала.- Все-таки, когда-нибудь счастливой Разве ты со мною не была? Эта прядь — такая золотая Разве не от старого огня? - Страстная, безбожная, пустая, Незабвенная, прости меня! (А.Блок. Перед судом) Апрель 1593 года, Сюрен, резиденция короля Генриха Четвертого - Ваше величество, к вам дама. В маске. - Какая еще дама? Нынче мне не до того, даже если она сложена как Венера, а маска – единственное, что на ней надето. - Вот это правильно, сир, - одобрительно прогудел Крийон. – Все зло от баб! - Ого! – присвистнул Генрих. – Что это я слышу? Неужто какая-то прекрасная идиотка – разумная женщина не могла бы так поступить – ранила твои чувства? - Невозможно, - с достоинством возразил капитан гвардии, - я ведь мальтийский рыцарь*. - Ах да, я и забыл… А эта дама хоть молода, хороша? - Вы опять за свое, сир!.. Зрелых лет, судя по всему, и толстовата на ваш вкус, вы ведь любите тощих. Голос ее мне показался знакомым. - Тогда скажи, что я готовлюсь к богословскому диспуту и никого не принимаю. «Это моя сестра, прими ее». - Луи! Пропусти эту даму. Крийон недовольно засопел: - Всем вы хороши, ваше величество, но бабы вас погубят. - Значит, умру счастливым, - и Генрих одарил верного телохранителя одной из своих чарующих улыбок. Маргарита, едва капитан закрыл за собой дверь, резким досадливым движением сорвала бархатную маску. - Здравствуй, Марго. Зачем ты покинула Овернь? Идет война, дороги небезопасны. - Есть о чем поговорить, мой Цезарь. Не все можно доверить бумаге. - Я тебя слушаю. - Нет, это я тебя слушаю, Анрио. Ты забыл, что без моего согласия ты не получишь развода? - Я думал, мы пришли к взаимопониманию в этом вопросе, - напрягся Генрих. - Я Дочь Франции! – сверкнув глазами, воскликнула Маргарита. – Я понимаю, что тебе нужен наследник, и согласна уступить свои права той, которая сможет его родить. НО НЕ ЭТОЙ ДЕВКЕ! - Дорогая… - в замешательстве пробормотал король. - Ты даже не представляешь, Анрио, как дорого я могу тебе обойтись! - Успокойся, - попросил Генрих, - я не намерен жениться на Габриэль. Но сейчас неподходящий момент, чтобы ее разуверять. Она беременна, врачи обещают, что будет сын. - Поздравляю, - Маргарита улыбнулась, сразу помолодев и похорошев. – Мне будет любопытно взглянуть на мальчишку, у которого твои глаза и твой крючковатый нос. - О, мне тоже. - Только не пытайся посадить его на трон! - Побереги силы, дорогая… моя во всех смыслах дорогая Марго. Рони – мой ручной дракон - об этом позаботится. А если он устанет меня тиранить, я всегда могу снова призвать Морнэ. - Я не могу понять своих чувств к тебе, Анрио, - вдруг жалобно сказала Маргарита. – Из моих любовников наберется кавалерийский эскадрон полного состава. Есть чем священников на исповеди шокировать. Но я не встречала никого похожего на тебя. Никого настолько… невыносимого и незабываемого. - Про эскадрон могла бы и не говорить. Теперь уже я испытываю сложные чувства! Я ведь все-таки твой муж. Муж без жены, король без столицы, полководец без денег… Генрих тяжело вздохнул. - Да знаешь ли ты, что если бы ты не была такой стервой и могла иметь детей, я бы не искал другой королевы, кроме тебя? - Я же расплывшаяся брюнетка, а тебе нравятся стройные белокурые феечки. - Только как любовницы. Врагу не пожелаешь состариться с одной из них. - Да ты не доживешь до старости. - Добрая ты моя! – усмехнулся Генрих. - Я – нет. Я стерва, я дочь своей матери, это ты добрый. Я всегда верила в твою доброту. Всегда надеялась, что ты простишь то, чего никто другой не простит, придешь на помощь, даже если все отвернутся. Может, это и есть любовь? - «Odi et amo. Quare id faciam, fortasse requiris. Nescio, sed fieri sentio et excrucior»**, - Генрих уже не усмехался, а улыбался, печально и нежно. - Это после того, как ты остался в Витри-ан-Пертуа ухаживать за Шарлем, который заболел оспой. Вот Шарль-то удивился, обнаружив тебя возле своего одра болезни, - наверное, больше всех! Сначала я ничего не поняла, я даже разозлилась на тебя, сочла, что это глупо и совершенно против правил. А потом подумала… и решила, что в плохие времена – вся надежда на таких, как ты, играющих не по правилам. Таких, которые могут проявить доброту к тому, кто ее не ждет и не заслуживает. Король пожал плечами. - Я, собственно, хотела объясниться с тобой насчет твоей любовницы. Раз ты на ней не женишься, вопрос исчерпан. Я отнимаю у тебя время? - Говори… - Помнишь, у моего брата – у Генриха – была странная манера: попрощается, вроде уходит – и вдруг резко оборачивается. - Да, помню. - А это он так проверял, с каким лицом смотрят ему вслед, когда совершенно не ожидают, что он это увидит. Бывает, уходя, обернешься зачем-нибудь – а на тебя смотрят с такой ненавистью, что становится страшно. Того и гляди нож в спину воткнут. - Бывает. - Я как-то в Нераке, когда мы были в ссоре, но делали вид, что все в порядке, решила подловить тебя таким образом. Я на прощание сказала тебе какую-то колкость, сделала вид, что ухожу – и резко обернулась. А у тебя было такое расстроенное лицо… Ты скрывал не злость, а то, как сильно это тебя огорчает. Немного подождав ответа, Маргарита Валуа проговорила почему-то шепотом: - Анрио, что же с нами будет? При этом она посмотрела на мужа, оставив в покое свои вышитые перчатки, от которых уже несколько минут не поднимала глаз. Его мужественная, воинственная наружность – поджарое и жилистое, как сыромятный ремень, тело, широкие плечи, руки и ноги с красиво вылепленными, сухими, как у резвого коня, мышцами, гордый профиль – вдруг показалась ей невероятно привлекательной. Возможно, всему виной были отблески огня от камина, золотившие русые кудри Генриха, не тронутые сединой, - сбрить поседевшие усы и бороду, и сразу вместо сорока лет будет тридцать, - или жемчужно-серый колет необычайно ему шел, или контраст между острыми резкими чертами и мягким взглядом больших серых глаз ранил женское сердце, - только Генрих показался ей очень красивым. Гораздо красивее, чем в юности. Красота была в его зрелой мужественности, силе, которой дышало его лицо, и в мягкости, говорившей об умелом обращении с собственной силой – готовой к действию, но безопасной, пока он сам не решил иначе. Маргарита вдруг вспомнила, что среди различных видов любви есть и такой, как любовь к вождю, вдохновляющая воинов. И среди видов счастья есть счастье служения великому человеку, на котором зримым образом почиет благодать Божия. «Понимаю Рони, д,Обинье, Рамбуйе, отдавшего за него руку, Бирона и Шико, отдавших жизнь», - подумала она. Сейчас, сидя за столом, заваленным богословскими трактатами, король был спокоен, и в этом покое было много мягкости, но сила дремала, как оружие в ножнах, - недолго достать. «Ты похож на свой родной край, Анрио. Коронованные облаками вершины Пиренеев, скачущие по каменистым уступам горные реки, громады замков – По, Коарраз, Миоссанс и грозный Наварранкс, ключ от Пиренеев, самая неприступная крепость Европы. Камни учат быть твердым. Вершины учат любить славу и честь. Сторожевые башни учат во всеоружии встречать любую беду. …А в бешеных горных речках - чистая сладкая вода, а у подножия вырубленных в скалах замков цветут маки и гуляют вольные табуны, обгоняющие ветер. Кровь королей-крестоносцев под солнцем Беарна – вот что ты такое, мой Анрио». О Боже, он все еще ее волновал! - Анрио, что же с нами будет? Король изумленно вскинул голову, которой опирался на руку, о чем-то задумавшись и глядя на огонь. По вьющимся русым волосам – мягким наощупь, Маргарита это помнила – побежали золотые блики. - Ты что, Марго, принимаешь меня за одного из тещиных флорентийских шарлатанов? Откуда я знаю? - Ты должен был сказать, что все будет хорошо! - Я вру только любовницам. Какое там «все»? Не видишь, что делается? Я давно бы впал в отчаяние, если бы не знал, что все концы и начала – в руках Божиих, и все, что случается с нами здесь, получит разрешение там. - Ты давно перерос поверхностный блеск кальвинистских проповедей. Они могут удовлетворить интеллектуала с холодным сердцем, как твой Рони, но не тебя. В католицизме есть тайны и глубины, которые придутся тебе впору. Ступай к мессе, Анрио. - Я почти созрел. Через месяц мне предстоит диспут в Манте с учеными католическими богословами, вот, готовлюсь. - Только не убивай их своей эрудицией. Ты же ученик Теодора Беза***. Это будет избиение младенцев. Маргарита набрала воздуху в грудь: - Я хочу попросить прощения у тебя, Анрио. Не за то, что наставляла тебе рога, тут мы оба хороши. За то, что сражалась против тебя и брата. Я бы и у него попросила прощения. - Я ему передам, - с непонятным выражением ответил ей муж. - Наша святая вера всегда была для меня важнее всего. Поэтому я и связалась с Гизами. Слишком поздно я поняла, что Отечество тоже священно, и нельзя предавать одну святыню ради другой. Нельзя отдавать родную землю врагу, оправдывая это тем, что он католик. - Это хорошо, дорогая. Хорошо, что ты наконец поняла. - До свидания, мой Цезарь. До свидания в Париже, помни, ты мне обещал. - Что ты будешь пользоваться уважением, подобающим Дочери Франции. Конечно. - Что я буду лучшей подругой твоей жены, раз уж жены из меня не вышло! - Мало ли на ком меня женят, - погрустнел Генрих. – Может, ты и не захочешь с ней иметь дело. - Не знаю, бывают ли такие принцессы, но если вдруг бывают, ищи похожую на тебя - умную, добрую и веселую. Глупая тебе наскучит, злая тебя не поймет, а если она будет редко смеяться, так будет беситься. Как я, когда мы жили в Нераке. - До встречи в Париже, моя дорогая. Я окрещу сына Сезаром - чтобы он напоминал мне о тебе. *Мальтийский рыцарь - член военно-монашеского ордена Иоаннитов, в описываемую эпоху имевшего резиденцию на Мальте. Мальтийские рыцари были связаны обетом целомудрия. * *Любовь и ненависть кипят в душе моей. Быть может: «Почему?» — ты спросишь. Я не знаю, Но силу этих двух страстей В себе я чувствую и сердцем всем страдаю. (Гай Валерий Катулл, перевод с лат. Ф. Корш) ***<i>Теодор Без - знаменитый кальвинистский проповедник и богослов, духовный наставник королевы Жанны д,Альбре.</i>