Философ

Пусть тот, чья честь не без укора, Страшится мнения людей; Пусть ищет шаткой он опоры В рукоплесканиях друзей! Но кто в самом себе уверен, Того хулы не потрясут — Его глагол нелицемерен, Ему чужой не нужен суд. Ни пред какой земною властью Своей он мысли не таит, Не льстит неправому пристрастью, Вражде неправой не кадит. Ни пред венчанными царями, Ни пред судилищем молвы Он не торгуется словами, Не клонит рабски головы. Друзьям в угодность, боязливо Он никому не шлет укор; Когда ж толпа несправедливо Свой постановит приговор, Один, не следуя за нею, Пред тем, что чисто и светло, Дерзает он, благоговея, Склонить свободное чело. (А.К.Толстой) Когда средь оргий жизни шумной Меня постигнул остракизм, Увидел я толпы безумной Презренный, робкий эгоизм. Без слез оставил я с досадой Венки пиров и блеск Афин, Но голос твой мне был отрадой, Великодушный гражданин! Пускай судьба определила Гоненья грозные мне вновь, Пускай мне дружба изменила, Как изменяла мне любовь, В моем изгнанье позабуду Несправедливость их обид: Они ничтожны — если буду Тобой оправдан, Аристид. (А.С.Пушкин) Весна 1592 года, осада Руана - Ваше величество, прибыл тот дворянин из Бордо, которого вы ждете, - доложил Крийон. -Прекрасно, Крийон! Скорее проведи его ко мне. Капитан с любопытством взглянул на короля. - Что такое, Луи? О чем ты хочешь спросить, мой друг? – ласково поинтересовался Генрих, которого новость привела в самое приятное расположение духа. - Почему, сир, в таком деле, как отречение от ереси, вы ищете совета мирянина? Господин де Монтень всеми уважаемый человек, но он не духовное лицо. Логичнее было бы обратиться к какому-нибудь почтенному аббату. - Знаю я этих аббатов, - махнул рукой король, - у них наготове много слов, за которыми – пустота. А этот человек живет в соответствии с заповедями. Он один из немногих, кто может показать веру свою из дел своих*. У него есть и мудрость, и добродетель, а главное – жизнь, которая не расходится с убеждениями. - Вот и покойный король его тоже хвалил, - кивнул Крийон и отправился выполнять приказание. - Дорогой друг! – Генрих устремился навстречу вошедшему и порывисто схватил его в объятия, не дав преклонить колено. – Как хорошо, что вы приехали! Как я рад! - О, я тоже, если вы перестанете ломать мне кости, - улыбнулся тот. - Простите!.. Я боялся, что ваш недуг, известие о котором причинило мне скорбь, помешает вам предпринять это трудное и опасное путешествие. - Сир, я тяжко болен, но пока жив, - просто ответил гость, - и немощи не освобождают меня от обязанности служить моему государю единственным оружием, которым я еще владею, - разумом. Одно из наслаждений жизни – верховая езда – мне уже недоступно, но для таких мешков с костями, как я, человечество изобрело кареты. - Садитесь же. Сейчас подадут вина. Или вы предпочитаете горячий шоколад, как мой кузен Генрих Валуа? Достаточно ли здесь тепло? - Ничего не нужно, благодарю вас, ваше величество. Я действительно нездоров, почти ничего не ем и пью только воду. Правильно ли я понимаю, что ваши колебания обусловлены не столько приверженностью кальвинизму, сколько опасениями, что ваши соратники-гугеноты вас не поймут и назовут ренегатом? Король поднялся, жестом удержав привставшего было собеседника, и принялся расхаживать по палатке. - Будьте же судьей в моем деле, господин Монтень. Я родился в семье католиков, был крещен в католической вере и воспитывался в ней до шести лет. Затем моя мать увлеклась проповедями Теодора Беза и заставила меня сделаться протестантом, каковым я и был до восьми лет. Вообразите, насколько со стороны ребенка это был свободный и осознанный выбор! Мой отец, католик, рассорился с матушкой; он увез меня ко двору, где я стал на полгода католиком по его настоянию. После его смерти я снова сделался гугенотом, так как матушка поклялась в противном случае меня утопить**, и я не сомневался, что она это сделает. Будучи протестантом, я учился в Наваррской коллегии и рос в Лувре вместе с принцами Валуа до четырнадцати лет, затем мать увезла меня в Наварру и поставила во главе армии. Я был гугенотом следующие четыре года, до своей кровавой свадьбы, затем ради спасения жизни сделался католиком и был им все четыре года парижского плена. Вернувшись в Беарн, я должен был снова стать гугенотом, это даже не обсуждалось. Такова была цена преданности моих вассалов. Таким образом, я уже шесть раз менял способ поклонения Богу! - Какая удивительная судьба! Конечно, не без Божественного Промысла. Господь доверил вам пройти все эти испытания, дабы на собственном опыте узнать, что Дух Его дышит где хочет. Но скажите, государь, к какой из религий склоняется ваш разум и ваше сердце? - Да если бы я знал! В кальвинизме мне чего-то недостает, в католицизме – чего-то с избытком. Размышляя об этом, я прихожу к выводу, что люди привносят слишком много человеческого в любой способ практиковать христианство, и, следовательно, всякая религиозная практика далеко отстоит от евангельских идеалов веры. Что же касается святых таинств, - Бог присутствует в Чаше и облатках по Своей воле, а не потому, что его загнали туда, совершив строго определенные манипуляции. Ничто не мешает Богу сделать причащение истинным, независимо от того, происходит ли это на мессе или после проповеди. - Мне больше нечему вас научить, - улыбнувшись, развел руками философ. - Любопытно, узнают ли читатели ваших «Опытов» меня в том загадочном «принце», который охотно слушает ваши советы? – улыбнулся и Генрих. Но тотчас стер улыбку с лица: - Господин Монтень, вы приехали в мятежный Париж, чтобы поддержать короля, жизнь которого висела на волоске. Вы добровольно последовали за Генрихом Валуа в изгнание и возвратились домой лишь после того, как мы с ним объединились. Шико рассказывал мне, как это было. Король, мой брат, очень удивился, увидев вас. «Господин Монтень, зачем вы приехали? Здесь убивают!» - «Я обязан вам верностью как дворянин и как депутат вашего Парламента, сир, вы в опасности – следовательно, мое место подле вас». - В дни мира я наслаждался частной жизнью, пока, вопреки своему желанию, не сделался мэром и депутатом Парламента. Но война – неподходящее время, чтобы помышлять лишь о собственном благополучии. Бог попускает войны, чтобы люди проявляли верность долгу, отвагу, братскую любовь к ближнему и святую любовь к Отечеству. Ибо как быть отважным, оставаясь в безопасности? Какая верность может быть у того, кому она приносит одни лишь выгоды? - Я вас всегда любил, - сказал король. – За то, что вы обращались к самым благородным моим побуждениям и поддерживали их. Вы один одобрили мое решение не наступать на Париж после Кутра. - Я был счастлив убедиться, что среди французских принцев крови есть один, который думает о благе нашей несчастной родины. Чем еще я могу вам помочь? - Ответьте мне на вопрос: почему вас, умнейшего человека, не увлекла Реформация? Почему вы твердо держитесь католической веры, хоть и очень умеренны в своих религиозных убеждениях? На изможденном, восковом, с выступающими костями лице Мишеля Монтеня жили одни только глаза – большие, глубокие, полные мысли и грусти. - Сир, в вопросах религии, так страстно и болезненно задевающих человека за живое, нужны сугубая осторожность и такт. Всякое обновление грозит расколом, а раскол означает увеличение количества страданий и горя. - Количество страданий? Таков критерий истины? - Для меня – да. Я никогда не мог без слез видеть убийство лани на охоте, я ненавижу всякое страдание и насилие, без которого можно обойтись. Бенефициаром страдания является дьявол. - Вне всякого сомнения. Надеюсь не совершить ничего, что лишило бы меня счастья быть вашим другом, господин Монтень, - серьезно сказал Генрих. - Скажу больше, сир. Новшества увлекают сытых, таких, как ваша матушка-королева, искавшая способ разжечь свой интеллектуальный аппетит изысканным блюдом, - а платят за них голодные. Войны опустошили ваш родной край, и только ваше мудрое правление вернуло процветание Беарну и Наварре. Теперь вам предстоит вернуть его несчастной Франции, что, конечно, гораздо трудней. Король долго молчал, скрестив руки на груди. Наконец он горячо воскликнул: - Если я допускаю возможность отречения, то только ради этого бедного народа, чтобы прекратить гражданскую войну! Моя кровь закипает при мысли, что меня назовут ренегатом! - Народ благословит ваше имя, что вам хула глупцов? Вспомните, как называли люди нашего Божественного Спасителя, - тихо ответил Монтень. – Как вы знаете, я не верю показному благочестию тех, чьи поступки не свидетельствуют о раскаянии и исправлении***. И поведение человека, который сочетает гнусную жизнь с усердной молитвой, кажется мне более достойным осуждения, чем поведение человека, всегда одинаково порочного. Кажется, что многие пользуются молитвами для волшебства, будто действие молитвы зависит от последовательности слов. И с душой, не затронутой раскаяньем, обращают к Богу пустые слова, чтобы, закрыв молитвенник, упражняться в подлости и ненависти. Я рад засвидетельствовать, сир, что ваша вера не такова. Что вы несовершенны, но ваше раскаяние всегда искренне, так же, как неподдельна ваша любовь к Богу и ближним. Он с почти отцовской нежностью окинул взглядом благородные черты, статную, дышащую энергией фигуру царственного ученика. Король, в свою очередь, смотрел на своего друга и наставника, с грустью отмечая неумолимые признаки смертельного недуга. - Мы, верно, больше не увидимся на земле, врачи отмерили мне примерно полгода****. Но это ничего. Моя любовь останется с вами, где бы ни истлевали мои кости. Не горюйте обо мне, сир. Умирать нужно вовремя, когда душа созрела для Царствия Небесного. - Хотел бы я, чтобы Бог открыл мне день и час моей смерти, - проговорил король. - Вот желание, достойное философа. *Иак. 2, 18 **"Если бы у меня по одну руку было все мое королевство, а по другую - мой сын, я скорее утопила бы их в морской пучине, чем отступилась" (королева Жанна д,Альбре) ***Монтень. О молитвах. ****Мишель де Монтень, мэр Бордо, депутат Парижского Парламента, писатель, философ, друг и советник двух королей, скончался от тяжелой болезни 13 сентября 1592 года.