Смертельный прыжок. Часть 2

1568 год. По берегам Роны все, что могло гореть, обратилось в пепел. Солдаты королевы Жанны Наваррской, как бубонная чума, истребляли все на своем пути. Филипп д,Эррель осторожно приоткрыл один глаз. Таак, правая рука, кажется, сломана… Испуганный конь наступил на нее копытом, удирая. Что ж, хоть не на лицо, и то хлеб. Над ним, расстегивая ремень шлема, стоял выбивший его из седла рыцарь в вороненых латах с золотой насечкой. Такие латы стоят кучу денег. Наконец шлем был снят, под ним оказались русые кудри с рыжиной и безусая, с нежным румянцем мальчишеская рожица. На вид парнишке нельзя было дать больше четырнадцати лет. Нос его был длинноват и со временем обещал стать ястребиным, а в остальном он мог считаться красавчиком. То-то этот гугенотский латник показался Филиппу не по-мужски субтильным… Рука у него, однако, была тяжелая. Филипп хотел заговорить, сказать, что сдается – это было не зазорно, поскольку он был повержен в честном бою, - но вдруг мальчик наступил ему на руку - здоровую, что было весьма деликатно с его стороны. Их взгляды встретились. Паренек едва заметно покачал головой, большие серые глаза внятно говорили: «Не вздумай подавать признаки жизни!» Послышались тяжелые шаги, и густой хрипловатый голос произнес: - Отличная работа, мой принц! А теперь дайте-ка я его прикончу. - Нечего осквернять трупы, Миоссанс. Он мертв, - ответил подросток надменно, ломающимся баском. - В этом-то я и хочу убедиться. - Я же сказал, он мертв, как топор! – повысил голос принц и сильнее нажал носком сапога на запястье Филиппа. Тот понял намек и закрыл глаза, перестав даже дышать. …Когда две недели спустя он рассказал об этом приключении отцу, тот живо заинтересовался личностью великодушного победителя: - Мальчик лет четырнадцати, длинноносый, серые глаза и вьющиеся русые волосы? Так это же Анри Беарнский. Королева Жанна считает сына мягкосердечным - по ее мнению, это страшный порок для будущего короля. За парнем присматривают, чтобы не умничал. Формально он главнокомандующий, но все его приказы утверждает адмирал Колиньи, а за ним самим по пятам следуют гувернеры – дворяне-гугеноты Миоссанс, Бомануар де Лаварден и Бовуар. Если бы принц обнаружил намерение тебя пощадить, это было бы ими плохо принято. - Принц Анри Беарнский, - задумчиво повторил Филипп. – Когда-нибудь я верну ему долг. Через месяц, залечив сломанную руку, Филипп поступил послушником в парижское аббатство Святой Женевьевы. *** Большие ясные глаза короля лучились воинственным блеском – ему предстоял поединок. Когда-то юный Генрих Наваррский, пленник Лувра, не имел никакого оружия, кроме обаяния, и должен был нравиться, чтобы уцелеть. Теперь его железной стеной окружали победоносные войска и преданные дворяне, но здесь были бесполезны воины и оружие. Этот бой король должен был выиграть только с помощью своего Божьего дара – располагать к себе, внушать симпатию и доверие, очаровывать. Ради Ассамблеи Генрих оделся более тщательно, чем всегда: шелковая рубашка, бархатный колет и штаны цвета осенних листьев, вишневый плащ – все с иголочки, еще не истертое доспехами. Он знал, что костюм ему идет, и по лицам присутствующих видел, что им любуются. Он действительно был очень хорош – как сполох живого огня, весь в цветах рыжей осени, очень шедших к рыжеватым кудрям, выбивающимся из-под шляпы. Шляпа с высокой тульей тоже была новая, перья на ней скреплял бриллиантовый аграф, а дополняла наряд усыпанная рубинами и бриллиантами парадная «дворянка», вместо привычной тяжелой офицерской шпаги*. Из первого ряда на короля смотрел верный друг – кардинал де Гонди, один из самых уважаемых прелатов-«политиков». Смотрел едва ли не умоляюще, похоже, не очень-то веря в его благоразумие – на лице было прямо написано: «Сир, только не ляпните что-нибудь!» Неподалеку расположился кузен Валуа, поправил на тощей груди здоровый, как суповая тарелка, орден Святого Духа и, похоже, приготовился подсказывать. «Что это никто в меня не верит? Даже обидно!» Сдержанный ропот означал, что пора начинать. Генрих еще раз оглядел зал и заговорил, радуясь, что сорванный командами голос восстановился и катится бархатной упругой волной: - Высокочтимое собрание, отцы и братия, я присутствую здесь по доброй воле. Король не обязан, как школяр, публично сдавать экзамен по вопросам, занимающим лишь богословов. Я примерный христианин, и никому никогда не давал повода думать иначе. Но я всегда иду навстречу желаниям народа, если они не противоречат интересам государства и моей чести. И вот я здесь. Раздались аплодисменты, довольно жидкие. Дождавшись, пока они стихнут, Генрих добавил: - Отцы и братия, я умоляю вас ответственно относиться к вопросам, которые будут затронуты, и проявлять максимальную осторожность. Речь ведь идет о спасении души. Ошибка служителя Церкви может навредить человеку в поисках правды Божией. Посыпались вопросы. - Как вы понимаете таинство причащения? - Как запечатление той благодати, источником которой является Бог. - Верите ли вы в Чистилище? - Нет, не верю. Я не допускаю мысли, что существует некая загробная тюрьма, где грешники подвергаются пыткам с целью исправления. Это несовместимо с Божественной мудростью и милосердием. Истязаниями никого невозможно исправить. - Верите ли вы в адские муки? - В адские муки как в посмертие без Бога, то есть в отлучение от источника жизни и благодати, - безусловно. Кроме того, существуют такие скверные люди и такие мерзкие преступления, что оставлять их безнаказанными было бы несовместимо с присущей Творцу добродетелью справедливости. - Признаете ли вы таинство исповеди? - Признаю, но думаю, что копание в собственных грехах не полезно, оно может помешать нам сдвинуться с места именно в тот момент, когда Бог призывает нас к исполнению долга или деятельной любви к ближнему. Покаяние - лишь часть духовной жизни христианина. Если принять часть за целое, можно слишком засмотреться на свои грехи – то есть на себя самого, - сделавшись бесполезным для ближних. - Чтите ли вы Приснодеву Марию, Пречистую Матерь нашего Господа и Спасителя? - Протестанты вообще отрицают культ Богоматери и святых. Но я – исключение. Чтобы пояснить, как так получилось, расскажу, каким образом я появился на свет. Когда моя мать готовилась к родам, мой дед, король Наваррский Генрих д,Альбре, сказал ей: «Моя любимая дочь, не смей вопить, как эти изнеженные плаксы с равнин, ты должна родить настоящего гасконца! Только львица рождает льва – покажи себя львицей, Жанна! Если ты закричишь или застонешь хотя бы раз, твой ребенок ничего не получит. Я тогда найду себе жену – более храбрую женщину, чем ты – и обеспечу королевству другого наследника». Моя мать выполнила условие - она не закричала и не застонала. Рожая меня на свет, она на языке родного края громко пела старинную молитву гасконских рожениц, обращенную к Деве Марии. Имя Богоматери было первым, что я узнал, явившись в этот мир. Могу ли я не чтить Ее, господа? Грянули аплодисменты, на сей раз более дружные и убедительные. - Раз уж я упомянул о моем детстве, расскажу и о том, какое воспитание я получил. Сразу после моего рождения дед забрал меня у матери и отдал гасконской крестьянке-кормилице. Не кормилицу привел в замок, а меня вручил ей и ее мужу, которые и стали моими приемными родителями. Я провел у них первые два года моей жизни, пока дед не умер, и мать не отдала меня на воспитание барону де Миоссанс. - Почему, сир, ваш дед решил дать вам такое спартанское воспитание? – с любопытством спросил рослый монах, посланец настоятеля Святой Женевьевы аббата Фулона. - Спартанское воспитание ребенку дают, чтобы привить ему спартанские добродетели – храбрость, стойкость, выносливость, терпение, - ответил король. – Но не только. Думаю, мой дед хотел, чтобы я узнал и полюбил свой народ прежде, чем мне привьют сословные предрассудки. - Прибегали ли вы, сир, когда-либо к услугам чародеев и астрологов? – спросил кардинал Гонди, который отлично знал, что нет, но, видимо, счел уместным посвятить присутствующих в некоторые подробности. Что ж, ему видней. - Я лично – нет. Но моя мать в детстве показывала меня знаменитому Мишелю Нострадамусу. Мой гувернер Бовуар разбудил меня – я уже спал – и велел снять рубашку. Я испугался, что меня высекут. Но оказалось, это для астролога, который хотел видеть расположение родинок на моем теле. - Вы помните, что сказал Нострадамус? - Отлично помню. Он сказал: «В этом ребенке больше власти, чем во всей засыхающей ветви Валуа. Он получит все наследство царствующего дома, притом законным и добродетельным образом». - А за что, ваше величество, вас секли? – снова подал голос женевьевец. – Вы таскали сласти из буфета или мучили котят? - Зачем котят?.. Я первого кабана завалил восьми лет от роду! - А первую красотку? – задорно спросил кузен и подмигнул. А любопытно, кого видят его соседи – толстого аббата? Смиренного монаха, представляющего особу настоятеля?.. А что, отличный из кузена получился бы монах. Неистово кающийся. - А зависть – смертный грех, всечестные отцы и братия! – под общий хохот ответил король. - Так за что все-таки вас секли в детстве? – все тот же брат-женевьевец, вот пристал! - Я постоянно убегал в деревню, играть с крестьянскими ребятишками. Моя мать-королева распекала за это моего воспитателя барона Миоссанса, а тот пытался исправить положение розгами. - Вы перенесли немало ударов судьбы. Вы стремитесь отомстить своим врагам? – спросил сухощавый аббат, чье имя Генрих запамятовал, но чей крючковатый нос не оставлял сомнений в их дальнем родстве. Бастард одного из Бурбонов, такие острохарактерные носы - только у потомков Робера Клермона. - Как всякий человек, я состою из высшей, ангельской, и низшей, животной, природы. Последняя порой дает себя знать яростью зверя. Но я не позволяю ей обладать мною. Только однажды в гневе я пожелал смерти моей жене – и тотчас был наказан воспалением в легких. Несколько недель я провел между жизнью и смертью, видел открытые врата Царства Небесного, но не был достоин в них войти. Это послужило мне уроком. Месть приносит минутное удовлетворение, а затем наступает раскаяние, пустота… А радость от великодушного поступка оставляет благодатный след в душе навечно. - Любите ли вы своих врагов, как заповедал наш Божественный Спаситель? - С этим много путаницы, связанной с трудностями перевода. В греческом оригинале к личным недругам надлежит питать отнюдь не «филию» - нежную дружескую привязанность, что было бы противоестественно, а «агапэ» - сострадание к человеческому существу, выражающееся в милосердии и непричинении зла, если к этому не обязывает долг. Я неопустительно исполняю эту заповедь, что могли бы подтвердить многие мои бывшие противники. Вообще, существует только два способа избавиться от врага – убить его и превратить в друга. Я воин и по необходимости часто прибегаю к первому на поле боя, но предпочитаю второй. Брови короля сошлись в прямую линию, в голосе звякнул металл: - Что за вопросы, право? Преследовал ли я когда-либо своей ненавистью побежденного? Сводил ли счеты с врагом, сложившим оружие? Отказывал ли просившим у меня мира? Можно ли меня в этом упрекнуть? - В этом – пожалуй что нет, - поджав губы, сказал приор Сен-Дени, - а участвовали ли вы, сир, в обычных для гугенотов глумлениях над католическими храмами и святынями? «А чтоб тебя», - подумал Генрих, но ответил честно: - Да, однажды, о чем сожалею. Моя мать заставила меня выстрелить из пистолета в придорожное распятие. Меня извиняет то, что я был ребенком – в подобных случаях вся ответственность лежит на взрослом. Когда же я подрос и командовал нашей армией, то не мог без слез смотреть на сожженные церкви. Моя мать и адмирал Колиньи выговаривали за это моим воспитателям, а те, в свою очередь, требовали от меня большей суровости, которая мне несвойственна. Но, - со вздохом прибавил король, - я давно простил им наши разногласия, так как они, все трое, были преступно убиты в Варфоломеевскую ночь. - Трудно обвинить ребенка, сделавшего дурное дело по приказанию матери, - сказал аббат монастыря Фейан, пропустив мимо ушей упоминание резни, - другое дело, когда ребенок сам совершает кощунство. Что вы скажете о том, как въехали верхом на осле, в подобии кардинальской сутаны в тронный зал Лувра, где королева Екатерина беседовала с папским легатом? Генрих Валуа беззвучно покатился со смеху. Почти как тогда, в далеком уже 1561-м году, когда шутовская процессия из одного малолетнего короля и двух мелких шкодливых принцев уложила в лоск весь двор. - Скажу, что следом за мной, также на ослах, въехали Карл Девятый и его брат, будущий Генрих Третий, наряженные первый аббатом, а второй монахом, - резко ответил король, напомаженные кончики его усов вздрогнули от злости. – Скажу, что королева Екатерина расхохоталась и сказала легату: «Моих сыновей вы уже знаете, а теперь познакомьтесь с будущим главой великого дома Бурбонов», - а нам: «Дети, ступайте играть во двор, этим животным здесь не место». Скажу, что никого из нас троих не наказали за эту шалость, и сам легат улыбался изо всех сил. И с каких пор шутки над клиром и монашествующими – кощунство? Что вы из себя делаете, господа? Вы ведь всего лишь люди, ничуть не лучше меня или любого другого, и всем известны ваши любовницы, ваши бастарды, ваши пороки. В округлившихся черных глазах кардинала Гонди мелькнуло отчаяние. Бывший король перестал ржать и смотрел на кузена со сложным выражением лица – то ли «Все пропало», то ли «Я так и знал». - Как же вы, человек, прославившийся распутством, дерзаете судить об этом? – раздался крик души какого-то идеалиста, пожелавшего остаться неизвестным. Король живо обернулся в сторону, откуда прозвучал голос. - Как учит нас Евангелие – по плодам. Предоставляю высокочтимому собранию самостоятельно ответить на вопрос, таковы ли плоды веры у французского духовенства и монашества, как пишет апостол Павел. И не забудьте брата Жака Клемана, убийцу благородного короля Генриха Третьего, и приора Бургуэна, его духовного наставника. И да послужит их участь уроком для остальных. Поднялся ропот. Генрих поднял руку, призывая к тишине, и продолжил: - «Вот, вы поститесь для ссор и распрей и для того, чтобы дерзкою рукою бить других… Это ли назовешь постом и днем, угодным Господу? Вот пост, который Я избрал: разреши оковы неправды, развяжи узы ярма, и угнетенных отпусти на свободу, и расторгни всякое ярмо; раздели с голодным хлеб твой, и скитающихся бедных введи в дом; когда увидишь нагого, одень его, и от единокровного твоего не укрывайся»** - говорит Господь! Рослый монах-женевьевец схватил за руку сидевшего рядом бенедиктинца. - Беарнец достоин быть королем Франции, - сказал он. - Аксиос!* Мы с вами, брат, современники великого человека. Я вижу воочию славу Божию. - Проклятый шармер! – вполголоса, едва ли не шипя, пробормотал другой его сосед. – Он это умеет – нравиться, обольщать, влюблять в себя! Морнэ отбил у Франсуа, как любовницу, Бирона пленил, как усатый гвардеец юную монастырку. Но, по счастью, даже великие люди смертны. *Парадная дворянская шпага отличалась от боевой офицерской как меньшим весом, так и тем, что ею нельзя было рубить, а только колоть. Боевая шпага - по сути, настоящий меч, ею можно наносить рубящие удары. **Ис.58 ***Достоин! (греч.)