Родственные чувства

Итогом Мантской Ассамблеи стало публичное заявление короля о решении во имя мира обратиться от кальвинистской ереси к вере предков. Это заявление бурно приветствовали кардиналы-роялисты Гонди и Ленонкур, сен-женевьевский аббат Фулон и друг покойного короля, приор монастыря Фейан Жан де Ла Барьер. Стоило Генриху задекларировать это благое намерение, как его основной противник – герцог Майеннский – потерпел фиаско в Париже, где он созвал Генеральные Штаты Лиги в надежде, что его или его сына выберут королем. - Убирайся, Боров! - Нам не нужен испанский прихвостень, инородец с поддельной родословной! - У нас уже есть король! Настоящий, законный, прямой потомок Робера Клермона! - Он бил тебя всякий раз, когда вы встречались на поле боя! - В его родовых владениях царят процветание и мир! - Он стремится к миру и прощает врагов! - На троне Святого Людовика будет сидеть потомок Святого Людовика! - Во Франции нет крови благороднее, чем кровь Бурбонов! - Прочь, разжиревший лотарингский дрозд! Нами будет править Генрих Четвертый, великий воин, патриот, Бурбон и католик! - Мы хотим настоящего короля! Только то, что он еретик, мешало нам признать его власть! - Да здравствует Генрих, наш законный король! Мы требуем мира! - Мир, мир! Да будут благословенны те, кто стремится к нему! Будьте прокляты все остальные! *** - Какие бесы в них вселились? Не они ли еще недавно орали: «На костер еретика!»? – пожаловался Майенн сестре. Катрин Монпансье смерила его взглядом, полным убийственного презрения. - Вы непопулярны. А чего вы хотели, Шарль? Вы безобразно разжирели – что за полководец, не способный без помощи десятка слуг ни взгромоздиться на лошадь, ни слезть с нее? Вы косноязычны. Вы не нравитесь дамам, что не удивительно. Вы удираете с поля боя со всей быстротой, на которую способен ваш несчастный тяжеловоз, да и вообще не отличаетесь личной храбростью. Стоит ли обижаться, что французы предпочитают вам любезника, храбреца и превосходного оратора? Герцогиня нервически засмеялась, топнула ножкой и воскликнула: - Вы – толстая плаксивая баба, Шарль! О, если бы я родилась мужчиной!.. Какое несчастье – потерять двух нормальных братьев, у которых была и отвага, и популярность, и остаться с вами! - Мозгов зато у них не было, - огрызнулся Майенн, - братец Анри был глупее собственного коня, просто чудеса идиотизма проявлял, - пожалуй, только Жуайез его перещеголял в тупости. Секрет его популярности – в огромном росте, геркулесовом телосложении да в умении медвежьим басом реветь: «Защитим святую Церковь!» - «Смерть королю Содома!» - «На костер беарнского еретика!» и «Доло-ой!» Недостаточно, чтобы претендовать на престол, знаете ли. - А у вас в избытке… пуза. Вы на престоле просто не поместитесь! «Вот же змея, - тоскливо подумал Шарль. – Не может не жалить!» - Я бы на вашем месте, сестрица, поостерегся, живя в стеклянном доме, бить чужие окна, - вкрадчиво заметил он. Герцогиня позеленела. Майенну было известно, как тяжело она переживает свое физическое уродство – одна нога от рождения короче другой. - А братец Луи слишком полагался на связи в Ватикане, - продолжал, выпустив эту парфянскую стрелу, Шарль, - и оба они воображали себя бессмертными. Тоже не от большого ума. Вот и поплатились. - Это он поплатился! Он! – фистулой завизжала герцогиня. – Я узнавала, как он сдох, - агония продолжалась несколько часов! Он ослеп, потом отнялись ноги, потом – речь, начались судороги – и все это время он был в сознании, все понимал!.. – в ее визге звучало какое-то извращенное сладострастие, от которого Шарля бросило в дрожь. «Господи, да она же просто больная, буйнопомешанная, как я раньше этого не замечал?.. Или не больная, а бесноватая, одержимая?» - с ужасом подумал герцог. - Напрасно, сестра, вы сделали из покойного Валуа знамя, которым он не был при жизни, - сказал он вслух. – Я был против убийства, но вы меня не послушали. Ну, и чего вы добились? Чего, я спрашиваю? Франция – католическая страна, последняя воля мученика много значит в глазах французов. То, что Валуа на смертном одре потребовал присяги королю Наваррскому, очень укрепило позиции последнего. - Но, к счастью, не сделало его бессмертным, - выплюнула Катрин. – Один сдох, второму недолго осталось! - Э, нет! - толстяк, кряхтя, грузно поднялся с кресла. – Замышляйте ваши преступления без моего участия, знать об этом ничего не желаю. Я мятежник, но с мятежниками такого ранга короли предпочитают заключать мир. А вот цареубийцей я быть отказываюсь - это, душенька моя, квалифицированная казнь. Вам-то, как особе нежного полу, она не грозит, а меня вам не жалко, ну, так я сам позабочусь о себе. Счастливо душегубствовать, любезная сестрица. - Вы что, глупец, вообразили, что Беарнец с любовью заключит вас в объятия? – у Катрин были красивые голубые глаза, да и вообще она была привлекательной блондинкой, несмотря на хромоту, но в эту минуту напоминала рыбу на суше. - Рук у него не хватит в объятия меня заключить, - хмыкнул Шарль, похлопав себя по пузу, - и на его любовь я не претендую – лишь бы дожить свои дни в мире и благополучии, а не окончить на эшафоте. И вовсе я не глупец, хоть и сделал глупость, позволив вам, дорогая сестра, и покойным братьям втянуть меня в авантюру. Это проклятое сало меня душит, я больше не могу переносить походную жизнь, меня тошнит от палаток, лошадей и доспехов. Я хочу покоя. - Беарнец никогда вас не простит! - Ну, в душе-то, может, и не простит, но на мировую пойдет, а мне и довольно. Он, в отличие от вас, в здравом уме. Попробуйте припомнить хоть одного человека, который, искренне того желая, не сумел бы с ним договориться! Что, не выходит? С этими словами герцог Майеннский удалился. Герцогиня несколько минут вслушивалась в звук его тяжелых шагов, точно не веря, что все это взаправду, потом истерически завизжала: - Трус! Ничтожество! Предатель! Боров!!! *** - Боров скоро приползет просить мира, это вопрос нескольких месяцев, - заметил Генрих Четвертый, когда кузен Валуа, по обыкновению, навестил его ночью в его опочивальне. Бывший король, очень довольный результатами Ассамблеи, привычно плюхнулся в кресло, стянул из бонбоньерки марципан и благодушно спросил: - И что ты сделаешь с ним? Простишь? - Думать надо, - пожал плечами король действующий, - прикинуть, во что обойдется и каковы будут последствия, если покончить с ним, или, наоборот, не покончить… А пока трепануть его хорошенько на поле боя, чтоб не осталось никаких иллюзий. Генрих, проведший полдня в седле, с хрустом потянулся, закинув руки за голову, и наставительно изрек: - Прощение никогда не должно опережать раскаяние.