Белая королева

Над домами, домами, домами голубые висят облака — вот они и останутся с нами на века, на века, на века. Только пар, только белое в синем над громадами каменных плит… никогда никуда мы не сгинем, Мы прочней и нежней, чем гранит. Пусть разрушатся наши скорлупы, геометрия жизни земной, — оглянись, поцелуй меня в губы, дай мне руку, останься со мной. (Борис Рыжий) Ты не пой, соловей, возле кельи моей, Ты молитве моей не мешай, соловей. (Иеромонах Роман) - Мадам, окажите мне честь участием в моей коронации. Ваш супруг, мой кузен, этого желал бы. - Я знаю, сир, - женщина почти шептала, так что Генриху пришлось наклониться к ней, чтобы расслышать. – Но я нездорова, не могу шнуроваться, задыхаюсь. Мне может стать дурно во время церемонии, это… это привлечет ненужное внимание. Нехорошо, когда такие… такие торжественные события омрачаются тем, что сомлевшую даму выносят на воздух. Да и потом, вдовам не место ни на свадьбе, ни на крестинах, ни на коронации. Несчастье заразительно. Королева Луиза не лгала, жалуясь на нездоровье и одышку, - она слегка задыхалась даже сейчас, хотя на ней было белое домашнее платье. Сняв по истечении трех лет строгого траура фиолетовый бархат, она облачилась в белое – цвет вдовства французских королев. В окрестностях замка Шенонсо, который добровольная затворница Луиза Лоррен-Водемон не покидала уже четыре года, ее так и называли – Белая Королева, Белая Дама. - Но в Королевском совете вы будете принимать участие? – почтительно склонив голову в знак согласия с ее отказом, спросил король. - Да, сир, - так же шепотом ответила Луиза. – Если я могу… если ваше величество сочтет, что от моего присутствия может быть польза. Я ведь дурочка, - бесхитростно пояснила она. – Меня ее величество королева Екатерина так и называла – «Наша дурочка Луизетта». - Сударыня, - начал Генрих и умолк. Он был знаком с Луизой очень давно, еще со времен своего парижского плена, но вот странность - так и не понял, дурочка она или нет. Шико – тот совершенно точно придуривался, разыгрывал приступы помешательства, если хотел сказать что-то неприятное, но, по его мнению, необходимое. Он еще и на «ты» переходил в такие моменты, а потом якобы ничего об этом не помнил. Конечно, конечно. А Луиза… Тогда она была беленькой девушкой в тяжелом платье, очень застенчивой, до слез краснеющей в ответ на попытки вовлечь ее в общий разговор. Сирота, бесприданница, предназначенная родственниками к постригу, выбранная кузеном Валуа в жены за внешнее сходство с Марией Клевской, его трагической любовью. Никакого особенного ума она не проявляла – не блистала ученостью, как Марго, не занималась политикой, как королева Екатерина, не пыталась превратить свою жизнь в рыцарский роман, как Диана д,Андуэн. Что можно было сказать о ней определенно – она была человеком с развитой душой, способной к состраданию и доброте. Разглядев, что за чудо ей досталось в мужья, она не обиделась на весь свет, а, видно, решила – уж какого Бог дал, такого и буду любить. Генрих быстро огляделся. Обстановка напоминала склеп, шпалеры и обивку кресел украшали изображения лопат и надгробий. Не хватало только четок с бусинами-черепами. Король приехал в Шенонсо в сопровождении конной гвардии, капитан Ла Гир шепнул ему: «Гиблое место, сир, по замку шныряет целое стадо монашек, не удивлюсь, если половина из них – переодетые лигисты. Хозяйка не в себе, с трех шагов не заметит, что у монашки-то борода». Собачонка, спавшая на соседнем кресле, проснулась и, спрыгнув на пол, оперлась передними лапками о королевский ботфорт. - Лилин, маленькая, ты ли это? – Генрих подхватил теплый пушистый комочек на руки. - Да, сир, это она, - совсем без голоса шепнула Луиза. – Мне ее Шарль Валуа привез после похорон, вместе с последним письмом короля ко мне… Простите… И она разрыдалась. Генрих деликатно дотронулся до ее руки. Во-первых, они много лет не виделись, и Луиза отвыкла от него, во-вторых, она вообще была дикаркой, в-третьих, когда у тебя репутация юбочника, утешать дам следует с осторожностью – не подумали бы чего. - Сударыня, - повторил он, - а, черт!.. Кузина, не смотрите на меня как на чужака. Я ваш искренний друг. Я не хотел беспокоить вас, к тому же был занят войной, но присматривал, чтобы с вами все было в порядке, насколько это возможно. Меня беспокоит, что вы окружили себя этой кладбищенской атмосферой, на что это похоже! Надеюсь, вы хотя бы не спите в гробу. - Нет, - шмыгнув носом, ответила бывшая королева. По ее лицу расползались красные пятна – белокожих блондинок слезы не красят. - Ну, слава Богу! А эти монашки? Полк монашек!.. Такое впечатление, что они уже считают замок своей собственностью. Вы уверены, что они вас не отравят? - Какая разница? - Луиза, - вздохнул король, - жизнь – это великая битва, мы теряем друзей и получаем рану за раной, мы покрыты шрамами и истекаем кровью, но да будет проклят тот, кто бросит оружие и повернет поводья. Дезертиров в Царствии Небесном не ждут, и, кстати, его еще нужно завоевать! - Вам, наверное, нужен Шенонсо, - предположила Луиза, комкая платочек, - я отдам. Это же королевский замок, мадам Екатерина не должна была мне его дарить. - Из того, что мадам Екатерина не должна была, но делала, получится толстая книга, - отмахнулся король. - Я не намерен ничего у вас отбирать, кузина, живите спокойно. Но помните, у вас есть обязанности, как у любого сеньора. - Я помню, - она подняла заплаканные красные глаза и кивнула, как прилежная ученица. – Я бы ушла в монастырь, но это могут истолковать как конфликт между нами. А я не хочу подавать повода ищущим повода*. «Нельзя Луизе в монастырь, она не из бойких, там над ней будут издеваться». «Да уж вижу». - Я высоко ценю вашу лояльность. Но прошу вас оставить мысли о постриге. И выгоните этих монашек! Или хотите, мои люди их выгонят? Они ведь как саранча – куда слетелись, оттуда уж не уберутся, покуда все не сожрут. Бывшая королева несмело улыбнулась. - Как вы… забавно выражаетесь. - А как же мне не выражаться?.. Король, мой брат, от моих выражений вообще сползал под стол. У меня шкура, как у пиренейского волкодава, а он был тонкокожий, борьба давалась ему тяжким трудом. Но он не был дезертиром. - Он вас очень любил. - И я его тоже. Луиза, любовь никуда не исчезает. Она становится другой, вот и все. Вы много значили для него, в сущности, больше, чем все эти завитые напомаженные песики, преданность которых ему приходилось покупать. Он доверял вам, а людей, которым можно было доверять, в его жизни было немного. Генрих снова глянул на вышитые золотным шитьем гробы и могильные лопаты - и невольно поежился. - Вам холодно, сир? – встревожилась хозяйка. – Мне-то из-за болезни душно, не хватает воздуха, поэтому в комнатах почти не топят. Я сейчас прикажу подать горячего шоколада. – Она потянулась к звонку. - Мадам, ничего не нужно, я солдат и привык переносить холод и жару. Меня в дрожь бросает при виде убранства ваших покоев. Носите траур, если угодно, но зачем же хоронить себя заживо? Или вы думаете угодить этим Богу? - Я… не знаю, - растерянно пробормотала Луиза, - король, мой муж, погиб так внезапно, он не был готов… Если он теперь страдает за свои грехи, может быть, я могу помочь? - Но не таким же образом!.. Подавайте больше милостыни, война породила множество нищих. Это и будет подвиг веры, действующей любовью, и он, несомненно, зачтется и вам, и моему брату. Только не жертвуйте на Церковь, она и так жирная. Луиза прыснула и испуганно зажала себе рот рукой. - И не переживайте вы так за Генриха, он удостоился праведной христианской кончины. Исповедался и получил отпущение грехов, причастился Святых Христовых Тайн, простил своих убийц** и отказался облегчить предсмертные муки, дабы никто не мог оспорить его последнюю волю. И при жизни он пытался сохранить мир, любил Бога и Францию. И такой человек достоин ада? Почему вы так плохо думаете о Боге, мадам? - Да, но ведь священники… - …всего лишь люди, преследующие свою выгоду. Чем сильнее они вас запугают и расстроят, тем больше вы им заплатите. Но не у них ключи от Царства Небесного. Послушайте, кузина, мой брат был грешником, мы оба это знаем. Но, дорогая кузина, никто не совершенен, кроме Господа нашего Иисуса Христа! Всеведущий Бог знает, какая отравленная кровь текла в его жилах и как отчаянно он, последний из рода, попавшего под проклятие, всю жизнь боролся с собой. Грехи, которые так его тяготили, он искупил, отдав жизнь за правое дело. Луиза снова шмыгнула носом, но по крайней мере не возразила. - И христианское ли дело – окружать себя символами тления? – продолжал король. – Ведь наш Божественный Спаситель победил смерть. Скажите мне, Луиза, чего вы ищете в своих молитвах – смысла жизни или убежища от жизни? - Я совсем запуталась, - грустно призналась бывшая королева. – Я же говорила вам, сир, что я глупая. Не понимаю, какая от меня вообще может быть польза. - У вас есть мудрость, чтобы отличать добро от зла. Это важнее, чем расчетливый ум политика. Собачка Лилин вдруг насторожила уши и с тявканьем помчалась к двери. Там стоял Генрих Валуа и смотрел на жену, а Луиза недоуменно смотрела туда, где видела лишь пыльную портьеру. - Вот она часто так. Вдруг залает и побежит, как, бывало, бежала навстречу хозяину, - сказала она гостю. – Не соображает уже ничего, наверно, бедная. Старенькая уже… «Стеклянная стена. Я тебе рассказывал. Хоть убейся». Генрих встал и поклонился, коснувшись пола перьями на шляпе: - Прошу простить краткость моего визита, мадам, множество забот. Помните, я жду вас в Королевском совете. Мне нужен ваш голос, не подведите меня. PS. "Белая королева" Луиза Лотарингская скончалась в 1601-м году в возрасте 48 лет. В 1597 году она вернула замок Шенонсо в королевский домен, пояснив, что содержание такой роскошной недвижимости ее очень обременяет, так как все ее средства принадлежат беднякам, разоренным войной. По просьбе Генриха Четвертого вдовствующая королева вела от его имени переговоры о мире со своим родственником - новым главой Лотарингского дома. В итоге Гиз-младший перешел на сторону короля и впоследствии показал себя очень достойным человеком - настолько, что впоследствии дослужился до маршала Франции. А еще - королева Луиза не просто давала деньги на благотворительность: она сама, лично посещала заключенных в тюрьмах, самоотверженно ухаживала за больными в Отей-де-Дьё, хоронила бедняков, чьи семьи не могли оплатить похороны. До конца своей короткой жизни королева Луиза вела жизнь христианской подвижницы и неизменно возвышала свой голос в Королевском Совете в пользу мира и законов, направленных, как сказали бы сейчас, на "социалку". С Генрихом Четвертым ее связывала нежная и грустная дружба. Кажется, Беарнец немного сожалел о том, что такое сокровище не ему досталось. В память о Луизе он оставил в неприкосновенности ее жуткую спальню на втором этаже замка Шенонсо - с черным траурным балдахином и обоями, украшенными изображениями терновых венцов и могильных лопат. *2 Кор. 11, 12. **Так и было.