Тени Варфоломеевской ночи. Часть 1

Мы, пройдя через кровь и страдания, Снова к прошлому взглядом приблизимся. Но на этом далеком свидании До былой слепоты не унизимся. Слишком много друзей не докличется Повидавшее смерть поколение. И обратно не все увеличится В нашем горем испытанном зрении. (Константин Симонов) 24 июля1593 года, Сен-Дени - Ваше величество, это не должно смущать вас, - сказал Пьер де Гонди, ласково улыбаясь бархатными итальянскими глазами. - Меня это не смущает, ваше преосвященство. Мне не помешает осмыслить прошлое… Посидеть на дне той ямы, где я оказался восемнадцатилетним юнцом. Юнцом, который дал заманить в смертельную ловушку своих друзей… и убить их… потому что верил, что есть мудрые старшие – мать, адмирал, - которые знают, что делают. И потому, что доверял мадам Екатерине, при которой четыре года рос, как при родной тетке, и думал, что эти люди – тетушка Катрин, кузены Шарль и Анри – тоже моя семья. - Этого никогда не должно было случиться! - горестно воскликнул кардинал. - Вероятно, это… это трагическое событие было худшим из всего, что вашему величеству довелось пережить? - Нет, - задумчиво ответил король. – Хуже всего мне было в детстве, когда погиб отец… А мать, которая вскоре прибыла ко двору, где я жил и учился в Наваррской коллегии, сказала: «Это его Бог наказал! А ты весь в него – чуть из пеленок, и уж глазами рысь-рысь за каждой юбкой!.. Бовуар, не жалейте для его высочества принца Беарнского розог всякий раз, когда заметите, что в нем сказывается бурбонская порода!» В тот день я отдалился от матери навсегда и, по сути, потерял обоих родителей сразу. - Ай-яй-яй!.. Какая дикость – наказывать ребенка за то, что он любит отца! – казалось, Гонди, чем-то смахивающий на огорченного спаниеля, от сочувствия вот-вот завиляет невидимым пушистым хвостом. Речь шла о ночном молитвенном бдении, которое должно было предшествовать публичному отречению короля от кальвинистской ереси, назначенному на завтра. *** Генрих имел мудрость складывать в некую умозрительную кладовку то, с чем не мог ничего поделать прямо сейчас, и утешать себя тем, что делал что-то неграндиозное, посильное, зато зависящее от него и приносящее быстрый видимый результат. Все удивлялись, что у короля встал процесс переговоров с Папой, отказавшимся принимать его послов, а он едет на охоту со своим двором, со всей подобающей пышностью (над которой посмеивается, однако же не отказывается от нее), а потом щедро выплачивает местным жителям ущерб за каждое вытоптанное поле, за каждую задранную собаками телку. Да, это не деяния великого монарха, достойные од. Но это результат: добытые кабаны, довольные дворяне, благодарные крестьяне, славящие доброго короля. Все счастливы, кроме кабанов. Этим во многом объяснялась и его любовь к рытью траншей и кавалерийским атакам. Конца войны ни в какую подзорную трубу не разглядеть, конец осады – и тот под вопросом, а зато вот же они - трофеи, вот они - пленные, вот они – окопы полного профиля: копали – не гуляли! Генрих имел терпение осторожно прощупывать и стараться немного подвинуть громоздкие препятствия, которые нельзя было сразу убрать с дороги. Он умел не дергаться по поводу того, что пока было выше его сил. Он понимал, что важные вещи происходят в свое время, они должны отлежаться и созреть, и не лгал, когда писал в своих декларациях, что не намерен отнимать трон у кузена Валуа, – он в этом отношении был фаталистом. Если и впрямь суждено ему, государю маленькой страны у подножия Пиренейских гор, унаследовать корону Франции, так он ее непременно получит в свой час, а раньше - не надо. Он был мастером разумных компромиссов и достаточно хороших решений – таких, которые мог обеспечить имеющимися ограниченными ресурсами, - а недостижимые идеальные мысленно убирал в ту же коробку – может, пригодится когда. Потирая шишки от ударов судьбы, он все же не испытывал охоты сузить Божий мир до размеров гроба и улечься в этот гроб заживо. Даже когда все было черно кругом, он, оглядевшись, находил что-то красивое, или что-то смешное, забавное или трогательное, или что-то интересное и неожиданное. А от борьбы с трудностями с юных лет получал то особое удовольствие, которое сильный человек испытывает, осваивая и преодолевая то, что оказывает сопротивление - будь то тяжелое, не по мальчишеской руке, оружие или норовистая лошадь. …Но иногда он снимал маску «веселого Анри», грубо приказывал: «Все вон!» - и на несколько дней затворялся в своих покоях. Это означало, что невидимая коробка уже не закрывается, пора достать и разложить перед собой ее содержимое, разобрать, осмыслить, навести порядок. Так, а это что тут у нас? А с этой штукой что делать?.. То, что Генрих хранил на дне коробки со дня своей кровавой свадьбы, теперь запросилось наружу, как подошедшее тесто у его деревенской приемной матери (в память о ее гасконском праздничном наряде в бой он неизменно надевал красное с золотом). Пришла пора доставать. И дать совершиться работе души, переплавляющей гнев и скорбь совсем не обязательно в золото – подчас и в железо, из которого куется оружие для мести. Посмотреть в глаза себе самому, восемнадцатилетнему, наивному, не предвидевшему, не предотвратившему, впервые в жизни столкнувшемуся со своей человеческой ограниченностью - и с безграничностью отчаяния и вины. И дать себе честный ответ на вопрос: а сможет ли он стать, как обещал, королем всех французов? «На благо Франции, нашей матери», как он писал в своих воззваниях к нации?