Тени Варфоломеевской ночи. Часть 2

Очнитесь! Я старую рану не стану при всех растравлять, И, как ни печально, не стану свой счет никому предъявлять. Мы павших своих не считали, мы кровную месть не блюли, И только поэтому стали последней надеждой земли. (Станислав Куняев) Человеческое горе не деструктивно (забыть, оторвать, отделиться), а конструктивно, оно призвано не разбрасывать, а собирать, не уничтожать, а творить — творить память... (Федор Василюк. Пережить горе) У того, кто верит, всегда есть повод к мятежу: ведь Бог в сердцах человеческих под пятой сатаны. В мире невидимом ад восстал против неба. Здесь, в мире видимом, небо восстает против ада. (Г. К. Честертон). - Ваше величество, - почтительно обратился к королю церковный служка - тушильщик свечей, - я зажег свечи как раз такой длины, чтобы хватило до рассвета. Таким образом, никто не побеспокоит вас, сир. - Хорошо, ступай. Предполагалось, что король посвятит эту ночь покаянному плачу о своих грехах, чего он делать, конечно же, не собирался. Он искал некую точку покоя, из которой, как он знал по опыту, принимаются правильные решения. Генрих сел на скамью напротив алтаря, под укоризненным взглядом распятого Иисуса – точь-в-точь такого же, как тот, в которого ему, десятилетнему, мать приказала стрелять из пистолета. Он тогда долго отказывался, но все-таки выстрелил, заливаясь слезами. - Можно, я посижу с тобой на дне твоей ямы? - Обычно ты не спрашиваешь, а просто вваливаешься как к себе домой, - удивился Генрих Четвертый. - Поскольку я приставлен в качестве ангела-хранителя к тебе, мой дом там же, где и твой, - пожал плечами Генрих Третий. - Только учти, шоколада мне сюда не подадут. Кающимся грешникам не положено. Бывший король застенчиво улыбнулся. - Ладно, сиди. Только молчи, ладно? Ты у нас любитель молитвенных бдений, ну и молись, свои отношения с Господом улаживай. А я думать буду. Требующих обдумывания вопросов было, собственно, два: как это вообще могло случиться, с чего началось? И сможет ли он, король Франции Генрих Четвертый, простить убийц друзей Генриха Наваррского? Причем не тех, кто, как Бирон и Шико, искупили свою вину верной службой, а тех, кто все никак не уймется? Можно, конечно, и не прощать, а переловить и перевешать. Только все это затянется еще лет на десять, а Франция и так обезлюдела… А чтобы найти в душе готовность простить, вначале требовалось понять. Генрих не был человеком сильных страстей, затмевающих разум, хоть порой и притворялся таким, используя любовные интрижки и личные конфликты как ширму для более важных дел. На самом же деле, как бы он ни был влюблен или зол, он всегда мог остановиться и подумать. Остановиться и подумать – вот что следовало сделать тогда, в далеком уже тысяча пятьсот семьдесят втором году… Все началось с того, что адмирал Колиньи напрасно поверил в дружбу Карла Девятого. Это на Генриха, с его тихим упрямством, можно было ставить: он годами вел партизанскую войну с Гизами и собственной матерью. А Карл был бешеный, быстро истощал свои силы в бурных ссорах, и чем громче орал, тем быстрее уступал. Карлу нельзя было доверять. Надо было предупредить об этом адмирала, он ведь не рос с Карлом четыре года, как с родным братом, - мог этого и не знать… - Ну, это уж слишком! Чего ты от себя требуешь? – возмутился Генрих Валуа. – Стал бы Колиньи слушать тебя, молокососа! - Громко ты молчишь! - А ты громко думаешь – прямо орешь… Ты поступай, как лучше для Франции, но знай – ты не обязан мстить за меня. Я все простил. - Так-таки и все? – недоверчиво переспросил Беарнец. - Ну, да. Я понимаю, духовник Клемана должен был умереть, чтобы подобные ему изуверы не чувствовали себя в безопасности. Но это было нужно для блага королевства, а не для меня. Мне не жаль, что я был убит. Мне это было даже душеспасительно. - В каком смысле?? - Я делал много такого, что вредило моей душе, - пояснил бывший король. – Неважно, как умрет праведник, такой как Монтень, - дорога его земной жизни, прямая как стрела, все равно приведет его в жизнь вечную. Но ведь я - не праведник. Ты помнишь, как умер Шико? - Да. Он сказал: «Я не жалею о своей жизни». - Потому что он хотел умереть именно так. Мы не говорили об этом, но, думаю, он так и не смог себе простить участия в… тех событиях. - Он и со мной никогда ни о чем таком не говорил, - удивленно заметил Генрих Четвертый. - Ну, еще бы. С каким лицом он бы подошел к тебе и сказал: «Сир, дело прошлое, вы уж того… простите, что я ни за что ни про что прикончил ваших друзей»? - Что ж такого? Ты же подошел. - Я другое дело, - покачал головой Генрих Валуа, - Я переживал не о себе, и ты это понимал. А о нем ты мог подумать, что он боится, как бы ты не посчитался с ним. А он гордый человек. - Да я давно его простил. - Ну, не так-то легко. Мало быть прощенным – чтобы это пошло впрок, нужно понести труд искупления. - И твоя смерть?.. - И смерть, и жизнь в последние несколько месяцев. Мои грехи привели бы меня совсем в другое место, если бы не тот путь, который мы с тобой успели вместе пройти. Смерть – это дверь. Чтобы дверь открылась куда надо, надо быть в соответствующем состоянии. Она пропускает жертвующих собой ради правого дела, воодушевленных великой идеей, доблестно павших в бою… Должно быть что-то святое, что-то, что не истлеет вместе с плотью и страстями плоти. Жак Клеман, сам того не желая, оказал мне услугу, Анрио. Я умер за Францию. - А ведь таких, как Шико – знающих за собой должок, о котором я давно забыл, - их ведь очень много, - задумчиво проговорил король. - Если разбирать степень вины каждого, невиновных не будет. Война идет столько лет, что нет безупречных, незапятнанных – был один Монтень, и тот умер. Единственный выход – полное помилование всем, кто сложит оружие. Даже зачинщикам. Тогда остальные поймут, что им уж точно бояться нечего. - Или подумают, что на них-то ты и отыграешься. - Ну, тогда я вообще не знаю, что делать! - Моя мать, если не знала, что делать, обычно убивала кого-нибудь. Она думала, что это уж точно не повредит, - с мрачным юмором сообщил Генрих Валуа. Генрих встряхнул головой, отгоняя видение обезглавленного трупа адмирала Колиньи, повешенного за ноги на Монфоконе. Но его тут же сменило другое – кровавый ручей, текущий под дверь королевского кабинета, куда их с кузеном Конде загнал король Карл. Кузен Конде, кузен Шарль… Кузен и друг детства Анри. Тетушка Екатерина. Сплошная родня, аж плюнуть некуда. …И кровь его друзей, его верных дворян, которых убивали там, за дверью кабинета. Дядька Бовуар, растивший принца Беарнского с восьми лет, - первый конь, первый меч, первая охота – все связано с ним… Гувернер Бомануар де Лаварден… Лучший друг Ларошфуко… Барон де Леран, спасшийся буквально под юбками Маргариты: гизары не посмели применить силу к Дочери Франции… - Я легко убиваю в бою, после первого павшего от моего меча – а мне было всего четырнадцать – остальные уже не имеют значения. Но обречь на смерть словом или росчерком пера – это гораздо хуже. Я делал это, если не мог обойтись, но с тяжелым сердцем. - В том-то и дело, - печально согласился бывший король. Генрих покосился на кузена. При встрече в охотничьем домике он его с трудом узнал, поскольку не привык видеть с чисто умытым, не напудренным лицом и неподведенными глазами. Потом заметил, что Генрих Валуа не пользуется косметикой, только когда опускает невидимый щит, который каждый человек держит между собой и другими людьми. Похоже, помада и краска для ресниц служили ему защитной маской, помогая скрывать свои настоящие мысли и намерения. «Голое» лицо выдавало их, не составляло никакого труда догадаться, о чем он думает, что чувствует. - Ты опять? Забудь о Меченом и его подлючем братце. У тебя как у помазанника Божьего было право жизни и смерти по отношению к подданным, ты воспользовался им для блага Франции, вот и все. - А если бы Гиз принял твой вызов? Ты бы убил его? – спросил Генрих Валуа. - Конечно. Затем и вызывал, чтобы убить. Но не за Варфоломеевскую резню. За то, чем он стал после. За измену, за золото Филиппа Габсбурга, за отданные испанцам французские города. Генрих вспомнил забавный эпизод, рассказанный ему его послом Дюплесси-Морнэ. Почтенный гугенот присутствовал при аудиенции, данной Генрихом Валуа испанскому послу Мендосе. На шее у короля Франции висела корзинка, в которой пищали и копошились трехнедельные щенки. - А?.. Продолжайте, господин посол, я весь внимание, - светски улыбаясь, король взял из корзинки одного из щенят и принялся кормить его молоком из бутылочки. Щенок сучил лапками, струйка молока стекала по голому розовому пузику на фиолетовый бархат, затем он срыгнул, и срыгнутая субстанция смачно плюхнулась королю на грудь, прямо на орден Святого Духа. Генрих Третий с философским выражением лица протянул руку в пространство, паж-турчонок забрал бутылочку и вложил в унизанные перстнями тонкие пальцы батистовый платок. - Хватит, лопнешь, - укоризненно сказал король щенку, протер орден и томно спросил остолбеневшего испанца: - Что-то не так? В эту минуту другой щенок, самый толстый и бойкий, тяпнул короля за палец. - Ах ты, мерзкий маленький гизар! Бунтовать?! А вот я тебя… отдам на перевоспитание королю Наваррскому! Обернулся к затянутому в черное седовласому Дюплесси-Морнэ, на чьем суровом лице был написан весь пафос кальвинистской добродетели, и… фамильярно подмигнул ему густо накрашенным глазом. А вскоре посол короля Наваррского стал свидетелем еще одной забавной картины. Генрих Третий собирался на верховую прогулку и горячил во дворе Лувра прекрасного андалузского жеребца, заставляя его совершать прыжки и курбеты. Вдруг он окликнул одного из дворян-гизаров и, назвав его по имени, спросил: - А что, много ли у герцога Лотарингского монахов, вроде меня, которые так ловко управляются с боевым конем? …А ведь Генрих Валуа не был по натуре комедиантом и притворщиком, напротив. Лучше всего он чувствовал себя в воюющей армии, а больше всего любил тех, от кого не нужно было прятаться за толстым слоем пудры и румян. - Мое лицемерие имеет границы, - сказал, обдумав все это, Генрих Четвертый, - не такой я ханжа, чтобы поджимать губы по поводу убийства, которое принесло мне выгоду. Майенн не так опасен, как его братья, от которых ты меня избавил. Коль скоро это преступление, что ж, пусть Бог, если Ему угодно, накажет нас обоих. Но это вряд ли – Гизы были предателями, а Иудин грех ненавистен Господу. Я не знаю, почему Божий Промысл связал нас, но я не возражаю. Когда мы вели переговоры, я думал, что получу союзника, и притом вынужденного, а значит, ненадежного, - а нашел друга. И, если Бог мне поможет в этом, ты не раскаешься, что проложил мне путь к трону. Генрих Валуа взял его за руку и пожал ее. - Твое решение окончательно? – спросил он, помолчав. – Тебя больше не тревожит, что скажут твои южане-гугеноты? - Думаешь, я, в мои-то годы, все еще хочу кому-то быть молодцом? – усмехнулся Беарнец. – Я уже давно молодец только себе самому, никому больше. Я не иду на такие сделки с совестью, из-за которых я уже буду не я… кто-то другой, кто-то вроде твоего покойного братца. По-моему, этого достаточно. - Я рад быть твоим спутником, Анрио, - серьезно сказал ему кузен. – Если бы мне предложили выбирать посмертную участь, я выбрал бы Францию, войну и тебя, а не райские кущи. - А ты все это и выбрал. Когда восстал против своей матери и разогнал назначенных ею министров. Когда созвал Генеральные Штаты. Когда покончил с Меченым. Когда призвал меня. От воспоминаний о кровавой свадьбе мысли Генриха обратились к Марго. Сколько бы он ни предавался амурным утехам, богоданная супруга безраздельно царила в некоем уголке его необъятного сердца. Самое-то смешное, что и Марго так чувствовала – ничем иным нельзя было объяснить ревнивое внимание, с которым она следила за каждым его шагом. Генрих бы не искал развода (вряд ли королева действительно не могла родить, слишком недолго они были вместе, чтобы делать выводы), но Маргарита не собиралась хранить супружескую верность, права рожденного ею дофина никто не признает, да и что за радость – гадать, не похож ли твой наследник на конюха или псаря?.. И на Габриэль жениться нельзя, какая из нее королева? Королева – не жена короля, а дочь короля, рожденная на ступенях трона!.. Кузен Валуа, измученный властной матерью и не менее амбициозной сестрой, повенчался на простушке – но Генрих недолюбливал бесхарактерных дурочек и очень не хотел, чтобы его законные дети унаследовали материнскую простоту. Любовнице можно простить и глупость, пока она свежа и хороша собой, а в супруги следует выбирать особу разумную и неробкого десятка. Папа отказывал французским послам в аудиенции, Марго ломалась и выговаривала себе все новые выгоды, а жениться требовалось безотлагательно. Чтобы не только смастерить дофина, но и успеть хоть что-то, помимо короны, ему передать… А скоро коронация… Господи, опять убивать будут! Ну надоело же уже! - Обязательно, - сочувственно вздохнул кузен. – Всегда одно и то же - как праздник, так непременно покушение. Никакой фантазии. - У кого, чуть что не так, одна мысль – убить, тот уж с этой дорожки не сойдет, - кивнул король. – Потому что искать другое решение – это ж думать надо! А убийцам это тяжело, глупые они. И Жаб… твоя мать была, прости за правду, дура. Глупая баба. - Я это понял, когда она попыталась короновать мою сестру Клод Лотарингскую. Упразднить Салический закон. Это же означало бы признание нелигитимными всех французских монархов после сыновей Филиппа Красивого. Тетушка Катрин… Детство, масленые глаза, источающий мед и патоку голос. «Мое дорогое дитя». Черное платье – цвет королевского траура фиолетовый, но Екатерина Медичи носит черное, она располнела, обрюзгла и думает, что в черном выглядит стройней. Пухлые пальцы, ласково треплющие за щеку, за подбородок, - кажется, что они оставляют липкий след. - А что мы пишем нашей мамочке? А мы пишем ей, что ты самый очаровательный ребенок в мире! - Я не ребенок, - краснеет от злости восьмилетний принц Беарнский, - это ваш Александр – ребенок, старше меня на два года, а в морду дать никому не может. А я с Бовуаром на охоту ходил. На кабана. - Усипуси, какой большой мальчик! Странные смерти. Слухи о зловещих колдовских ритуалах, об аква тофана - отраве, которая не оставляет следов. Напуганные девчонки-фрейлины, которых королева-мать заставляет раздеваться: ей нравится смотреть на красивые женские тела, пристрастилась к этому, подглядывая за амурными шалостями мужа с любовницей - прекрасной Дианой Пуатье. У самой Екатерины нет любовника. Она любит только власть. Но почему? Что такого в этой штуке под названием власть, что вдовствующая королева не может ею насытиться?.. Безопасность. Она много лет провела в унижении, противная мужу, обожающему свою фаворитку, без средств, без друзей, без прав. Она, законная венчанная жена, угождала любовнице. От нее удаляли ее слуг, следили за каждым ее шагом, грозили монастырем, поскольку дофина все не было - а как же ему быть, если король не исполняет супружеский долг? Она покупала ночи короля у Дианы – за драгоценности, замки, поместья, - та, на свой лад честная, заставляла любовника отрабатывать в постели законной супруги, и так наконец стали рождаться принцы и принцессы. Хилый болезненный Франциск, припадочный Карл, в детстве до смерти мучивший животных, хрупкий причудливый Александр, после конфирмации получивший имя Генрих. Эркюль, будущий Франсуа, - трус, предатель и интриган. Марго, способная наброситься хоть бы и на доезжачего, если припрет. Елизавета, слабая здоровьем и не пережившая родов. Безмозглая курица Клод… Видать, маловаты были пошедшие в уплату поместья-то, и камни в ожерельях – не чистой воды! Она не была роковой злодейкой, тетушка Катрин. И впрямь - недалекая, некрасивая, стареющая толстая тетка. Рыночная торговка, а не королева. Убивающая без жалости, без угрызений совести, потому что слишком примитивна, чтобы столько всего почувствовать. И слишком глупа, чтобы думать хотя бы на один ход вперед. Что будет, если перебить всех не в добрый час оказавшихся в Париже гугенотов? Разве южане не отомстят за своих братьев? Разве протестантские Германия и Англия не возмутятся? - Это слишком длинная мысль, королеве не додумать ее до конца, умишка не хватит. Она совершенно не была готова к тому, что польские послы ужаснулись и потребовали публично осудить резню – не то, мол, пакуем чемоданы. Лепетала какой-то вздор. Выбросить гугенотам кость – отдать под суд своего верного полководца Блеза Монлюка, которому сама же приказывала вешать мирных жителей и казнить пленных? Обвинить честного воина, запятнавшего во имя долга свою христианскую совесть, в казнокрадстве – в чем он сроду не был повинен – и отрубить ему голову: вот, мол, дорогие гугеноты, это не мы, это всё он!.. Кто после этого согласится служить Валуа? – Длинная, длинная мысль, так далеко королева не заглядывает. За Блеза Монлюка вступился молоденький Генрих, тогда еще герцог Анжуйский. Сказал – нет, так не годится, мы покроем себя позором. И добился-таки оправдания полководца – но тот, сломленный арестом и изуверскими допросами, разболелся и подал в отставку… Господи, обычная дура, ей бы рыбой торговать и зваться Толстухой Като, - травила бы тогда только конкуренток-торговок. А сколько кровищи пролила ради того, чтобы удержать власть, которая в ее темном мозгу сплелась с безопасностью и почетом! Убила, по слухам, собственного сына Франциска – чтобы не уступать власть молодой королеве, амбициозной и самоуверенной Марии Стюарт. Предала другого сына, Генриха, который был до поры до времени ее любимцем, перебежала на сторону Гизов – за одним из них замужем дочь, Клод Лотарингская, которую можно короновать в нарушение Салического закона и править от ее имени. Снова править. Любой ценой. Генрих Четвертый поднял голову. Свечи сгорели на три четверти. Огненные языки, мерцая, отражались в больших черных глазах бывшего короля. Генрих Валуа вопросительно взглянул на него. - Я не тот, для кого труп врага хорошо пахнет, - сказал король действующий. - Я прощу всех, кто сложит оружие… ради моего учителя Монтеня, маршала Бирона и Шико, и ради Крийона, д,Омона, кардинала Гонди, юного Рамбуйе, Бельгарда, Сен-Люка и всех верных мне французов-католиков.