Кольцо Бовуара. Часть 1

Дисклаймер: 80% главы - флэшбек. В каждом из нас, поверь, прячется лютый зверь, Вот он, смотри, смотри: спит глубоко внутри! Можно всю жизнь ходить, зверя не пробудить, Но мир зашатается – и зверь просыпается! Только не покорись! Бейся с ним и борись! Мысли его просты, Но он – это он, не ты! Только не покорись! Бейся с ним и борись, У смертной застыв черты, Ведь он это он – не ты! Очи его – костры, зубы его остры, Для этой уродины любви нет и родины, Нет дружбы и совести, поэмы и повести, Деревни и города – одно чувство голода! Он, не читавший книг, знает один язык - Гнаться да рвать на куски, жить да не по-людски… Шкуру его не мерь, рыку его не верь, Мама – твоя отрада – в нем не узнает чада! Только не покорись! Бейся с ним и борись! Мысли его просты, Но он – это он, не ты! Только не покорись! Бейся с ним и борись, У смертной застыв черты, Ведь он это он – не ты! (Егор Яковалев) - Ну, прямо крестный ход! – присвистнул Сен-Люк, глядя с коня на запрудившую улицу толпу. И пояснил сидевшему рядом на коне Ла Гиру: - Крестные ходы я видел в Польше, сопровождая Генриха, тогда еще не Третьего, а Анжуйского. Схизматики их очень любят. Сен-Люк в походной жизни, подражая королю, отпустил бороду. Да не клинышек, а целую бородищу - вороную, придававшую ему лихой и пиратский вид. Саблю в зубы – и на абордаж. - Да уж, крестный ход… - неприязненно буркнул капитан конной гвардии. Неприязнь относилась не к Сен-Люку – маркиз, сам превосходный командир конницы, ценил толковых военных, а бывший миньон был дельным офицером, - и даже не к схизматикам, которых гугенот Ла Гир не одобрял, а к происходящему. Такое многолюдство – благоприятный момент для покушения. - Господа, если вдруг заметите заварушку – потасовку, там, или небольшой пожар, или карета перевернулась, - смотрите в противоположную сторону, - предупредил Крийон. – Если бы я готовил покушение, то нашел бы сообщника, который совершит отвлекающий маневр. Маркиз де Виньоль хмуро кивнул. Он, конечно, в душе ревновал нашего Генриха к любимцам покойного короля, но храбрецов уважал, а Луи де Крийона Генрих именовал не иначе как «храбрейший из храбрых», и для этого были все основания. *** Коронацию Генрих решил ненадолго отложить – его торопили, но он считал, что значительные события любят прореженность, не надо лепить их одно на другое. Он обыкновенно держал в голове план и последовательность намеченных дел, оставляя между ними промежутки, воздух, чтобы не задохнуться. Папа не принимает его послов? – Значит, сдвигаем дело о разводе в конец очереди, - рано или поздно ведь все равно примет, не такая страна Франция, чтобы долго игнорировать ее короля. Генрих задумчиво повернул на пальце перстень – хоть и старинный, но серебряный, довольно грубой работы, с недорогим гранатом-кабошоном, - такой мог бы носить бедный дворянин. Почему с этой безделушкой не расстается король – мало кто знал. …В те несколько часов, которые королю удалось поспать в промежутке между ночным бдением и церемонией отречения, ему приснилась ангельская стража над городом. Стройные крылатые существа с нечеловечески прекрасными бесстрастными лицами стояли на крышах и карнизах, глядя вниз. Среди них были и другие, тоже прекрасные и крылатые, но с живыми, грустными и радостными лицами. Эти когда-то были людьми. На карнизе аббатства Сен-Дени стоял друг юности Генриха – Ларошфуко, зарезанный в коридорах Лувра, и за его плечами, как лезвия, сверкали снежной белизной сложенные крылья. «Мешают небось, неудобно с ними», - подумал Генрих и проснулся. *** Ночь после битвы при Кутра. 20 октября 1587 года. Штаб-квартира короля Наваррского. - К вам гонец от короля Франции, сир, - разбойничьим, охрипшим от команд голосом доложил Виньоль. Доспехи его были в крови, кираса смята несколькими ударами. Впрочем, его повелитель выглядел не лучше. - Ну, кто там еще, блядь?! – так же хрипло рыкнул король Наваррский. - Это я, ваше величество, - из-за богатырских плеч Ла Гира, загородивших дверной проем, высунулся Шико. Он без шляпы вошел в помещение штаб-квартиры, где король Наваррский принимал рапорты своих офицеров о пленных и трофеях, и преклонил колено. - Сир, король Франции, ваш кузен, просит известить его об участи пленных. Генрих Наваррский, несколько часов назад наголову разгромивший королевскую армию, долго, сжав губы, без всякого выражения смотрел на непокрытую склоненную голову королевского посла. - Знал, кого прислать, родственничек… Иди за мной! Он повернулся и, широко шагая, гремя окровавленными шпорами, вышел наружу. Взметнувшийся вишневый плащ оказался простреленным в двух местах. Ла Гир схватил со стола фонарь и кинулся следом. Король шагал так быстро, что длинноногий Шико не сразу его догнал. Несколько минут он просто шел следом, не решаясь заговорить. Компания маркиза Виньоля его не радовала. У телохранителя Беарнца репутация была похлеще, чем у покойного Бюсси д,Амбуаза, да и прозвище – Ла Гир, Гнев – не сулило приятного знакомства. Тут и там горели костры, возле них грелись и ужинали усталые победители. Скрипя, тащились запряженные смирными лошадками телеги местных крестьян, которые за скромную плату подбирали и свозили убитых – хоронить в братских могилах – и стонущих раненых – к палаткам хирургов. Брели легкораненые, опираясь кто на плечо товарища, кто на свое оружие. Король остановился, чтобы сказать им несколько ободряющих слов. Они смотрели на него, будто увидели самого Господа Бога. Проехали кавалеристы, гоня перед собой целый табун оседланных трофейных коней. Прошла, освещая путь факелами, трофейная команда; пара гривастых булонских тяжеловозов с шорами на глазах, упираясь, тянула длинный воз, на котором в беспорядке громоздились аркебузы, пистолеты, охапки офицерских шпаг и кавалерийских палашей в ножнах и без. Поверх всего этого были, как дрова, навалены знамена уничтоженных королевских полков. Где-то впотьмах с тоскливым ржанием металась, не даваясь ловцам, осиротевшая лошадь. Несколько раз, несмотря на свет фонаря, все трое с ругательствами спотыкались о лошадиные трупы. Один крупный вороной конь был еще жив и бился, пытаясь приподнять перед, - задние ноги у него не двигались. - Добей, - велел Ла Гиру король. Капитан виновато развел руками: - Простите, сир, в моих пистолетах ни одного заряда. Генрих Наваррский замысловато выругался и сам пристрелил несчастного жеребца. У ближнего костра кого-то валтузили со всем усердием и старанием. Король направился к нему и гаркнул: - Прекратить! И хорошенько пнул кучу малу, отчего она распалась. Солдаты с белыми перевязями разом бухнулись на одно колено, отшатнувшись от того, кого били – связанного королевского офицера. Лицо его показалось Шико смутно знакомым, вроде этот тип мелькал в свите братьев Жуайезов. Впрочем, сейчас его родная мать с трудом узнала бы, так его отделали. - На что это похоже, ребята? – укоризненно спросил Генрих. – Ну, кому я велел пленных на сборный пункт отводить, а не отбивные из них делать? - Ваше величество, да он!.. – разом загомонили солдаты. Из сбивчивых оправданий можно было уяснить, что пленный в самом деле человек Жуайеза и участник недавней резни в Сен-Элуа. Следовательно, вполне заслуживает участи Жуайеза, которого как раз в порядке мести за Сен-Элуа убили как бешеную собаку пару часов назад. Уже в плену. - Мы же не варвары, мы христиане, - укоризненно покачал головой король Наваррский. Вдруг его глаза сверкнули, осветив худое загорелое лицо грозовой вспышкой. - Я знаю это кольцо, - обманчиво ровным голосом проговорил он, обращаясь к пленнику. – Откуда оно у тебя? - Ва… ваше… ство… - проблеял тот. - «Нашество» желает знать, где ты взял перстень. - Снял… с убитого… в Париже, в ночь на святого Варфоломея, - ерзая и втянув голову в плечи, признался пленный. - Ты знаешь, кто это был? – очень тихо спросил Беарнец. - Нее… нет! - Как умер этот человек? Что он сказал перед смертью? Маркиз де Виньоль шагнул вперед. - Меня зовут Ла Гир. Одно слово лжи, и ты позавидуешь мертвым. Ноздри его раздувались. Он походил на свирепого пса, чью ярость сдерживает только тяжелая рука хозяина. - Он умер… Я его заколол. Ваше величество, но ведь это было давно! - Я спросил, - еще тише, полушепотом, от которого Шико пробрала дрожь, сказал Генрих, - что он сказал перед смертью. Его глаза были как черные пистолетные дула, готовые плюнуть огнем. - Он не просил пощады. Только сказал: «Мой мальчик, мой король… Умоляю, скажите, жив ли еще король Наваррский?» А я же не знал, живы вы или нет. И… он умер, и я забрал кольцо. Мертвому оно ни к чему. Король Наваррский молча протянул руку в кожаной перчатке. Ла Гир снял с пальца пленника серебряный перстень с темно-красным кабошоном, обтер рукавом и положил на раскрытую ладонь своего повелителя. - Это кольцо Бовуара… Моего дядьки, который растил меня с восьми лет, самого доброго человека на свете, - ни к кому конкретно не обращаясь, проговорил Генрих и отрывисто приказал: - Повесить эту свинью. И, не слушая отчаянных воплей, резко повернувшись, зашагал в темноту. Виньоль и Шико бросились следом. Генрих шел к своей штаб-квартире, превращенной в лазарет для раненых пленных. На первом этаже, на столе, там лежали мертвые братья Жуайезы, уже обмытые и обряженные. - Все вон, - приказал король. – И ты тоже, Ла Гир. А ты останься, - это относилось к Шико. Виньоль глухо заворчал, как пиренейский волкодав. Он не желал оставлять сюзерена наедине с папистом. - Бертра-ан. Капитан поклонился и вышел. Король Наваррский снял шляпу с белым плюмажем и перекрестился, глядя на мертвецов. - Передай королю, моему кузену, что мне очень жаль. Я правда сожалею, что не смог это предотвратить. - Он убил себя сам – тем, что устроил бойню в Сен-Элуа, - ответил Шико. - Король был вне себя от гнева, узнав об этом. Король Наваррский наконец вспомнил, что изгвазданная засохшей кровью кираса все еще на нем, снял через голову портупею и поднял руки: - Рассупонь меня. Шико почтительно исполнил обязанности оруженосца, расстегнув тяжелые ремни. Знаменитая пуленепробиваемая кираса короля Наваррского весила изрядно – от ее ношения мышцы под истертым бархатным колетом вздувались каменными буграми. - Скоро я без этой штуки голым себя буду чувствовать, - хмыкнул Генрих и потянулся всем своим поджарым крепким телом, разминая мускулы. Он несколько раз поднял и опустил плечи, развел руки в стороны, фыркая, как конь, отделавшийся от узды и седла. - Видный парень, - заметил он, глядя на чисто умытое бледное лицо старшего Жуайеза, которого причесали и вообще придали ему какое-никакое благообразие вместо безобразия смерти. – Но мразь конченая. Шико не возразил, в душе он и сам был того же мнения. Генрих снова надел перевязь с мечом – его тяжелая боевая шпага вполне заслуживала этого гордого названия – и сел на скамью, устало привалившись к стене. - Мои подданные ждали меня почти без надежды из этой битвы, в которой на мои полки обрушилась вся мощь королевской армии. А я одержал великую победу. Но я не чувствую себя победителем, Шико. Думаешь, я рад, что мой конь сегодня топтал поверженные французские знамена? Гасконец не нашелся, что ответить. Генрих Наваррский то и дело ставил его в тупик. - Король, мой кузен, получит назад своих уцелевших олухов, я же не зверь… Ой, вояки! – фыркнул он с убийственным презрением. – Ответ для короля получишь послезавтра, у секретаря моего Совета Сегюр-Пардайяна. Официальный письменный ответ, в каком порядке это все будет происходить – когда и на каких условиях я освобожу здоровых и легкораненых… Ну, тяжелых, кто выживет, и так отпущу. - А завтра, сир?.. - А завтра я, почтив Марса, воздам честь и Венере - навещу Коризанду. Поедешь со мной. - Зачем? – опешил Шико. И даже моргнул, ну хоть челюсть не отвисла, и то хлеб. «Господи, с кем приходится иметь дело» - вслух Генрих это все-таки не произнес, но выражение лица у него сделалось соответствующее. - Конечно, затем, чтобы не наступать на Париж, идиот! – ответил он с досадой. Шико не обиделся. Он не поспевал за парадоксальным способом мышления собеседника. Конечно, идиот, кто же еще. - Кузен напал на меня, чтобы выбросить кость Гизам, - продолжал Беарнец. – И вот результат - у него больше нет армии. Не будет и короны, стоит мне захотеть. Шико перестал дышать. Генрих Наваррский, положив ногу на ногу, рассеянно качал носком запыленного сапога. - Я-то не хочу, но у меня есть Тюренн, Королевский Совет, дворяне – вот они хотят, а я принадлежу своим людям так же, как они мне. На этот раз я удержу их, но мне будет легче превратить твою деревушку в графство, чем пощадить короля снова. «Мне дурно», - успел подумать Шико и влип лопатками в стену, чтобы не упасть в обморок. - Ты что-то бледный. – Простите, государь, здесь душно… - Душно? А ты не заболел? Здесь же покойники. Печь не топлена. - Простите, сир, мне что-то правда нехорошо… Еще раз простите, я неудачно выразился. Я имел в виду – зачем мне ехать с вами к вашей возлюбленной? - А… Да затем, чтобы тебя здесь не прибили в мое отсутствие. Ребята мои волки, злы за Сен-Элуа, и после боя лютость не прошла – Жуайезы слишком быстро закончились. Хотят еще. Генрих стиснул увесистые, впору ландскнехту, кулаки. Видно было, как на него самого накатывает и душит тяжкий гнев, не до конца потраченный в бою. Шико смотрел на него сочувственно, как будто его собственная жизнь не зависела от того, обуздает ли грозный победитель свою ярость. Наконец король Наваррский разжал кулаки и шумно перевел дух. - На втором этаже ваши раненые, - проговорил он, указав пальцем на потолок. – Иди спать туда, раненых по моему приказу охраняют. И не вздумай ночью шляться, если тебе дорога жизнь. Утром я за тобой пришлю.