Личная жизнь короля

- Устал я от этого театра «Глобус», - пожаловался король, осторожно трогая уши – от воплей Габриэль они заболели, как от артиллерийской канонады. Вокальные способности красавицы, в отличие от умственных, нельзя было не признать выдающимися. В глазах Рони, который королевскую любовницу терпеть не мог, блеснула молния. - Одно слово, сир, и я навсегда избавлю вас от этой кликуши. Генрих оторопел: - Убьешь, что ли? Господи, этого еще не хватало! Кого же я вырастил?! - Нет, не убью, - хладнокровно ответил Рони, - зачем убивать? Я ее опозорю. Расставлю ловушку, в которую она по своей глупости непременно попадет и так оскандалится, что будет счастлива отделаться отставкой. Ваша дама, уж простите меня, дура. - В глупости ей отказать нельзя… С другой стороны, Коризанда умная, Платона читает, и что? Габриэль хоть никого не отравит. Помнишь ту дикую историю с фрейлиной? - Такое, пожалуй, забудешь. - Девицу жалко. Родителей жалко – называется, пристроили дитятко на теплое местечко… - у Генриха заходили желваки. - А если бы Марго?! Да я бы вовек не отмылся от позора! Моя репутация была бы уничтожена! Платон ее, суку, этому научил? Платон?! Король рявкал, как на плацу, не заботясь о том, кто его услышит, - видно, тема личной жизни уж очень у него наболела. Обычно Генрих, в силу добродушия и философского взгляда на жизнь, стремился расстаться с надоевшей пассией по-хорошему. Он страх как не любил трагических разрывов, когда оба швырнули друг в дружку подарками, зарыдали и с проклятьями разбежались в разные стороны: он – искать смерти в бою или принимать постриг, она – топиться. Он давно примирился со своей натурой, с тем, что любовь до гроба не его жанр, и умел ценить короткие истории, заведомо конечные, но в которых люди тем не менее дарят друг другу радость и нежность, и эти дары, расставаясь, не нужно выбрасывать, а разочарование и обиду не надо волочь с собой. Из всех его подруг это мнение разделяла только Флеретта. И отчасти Марго, но Марго и сама была героиней коротких любовных историй… - Маргарита мне тот случай до сих припоминает, кочевряжится. А мне и сказать-то нечего – действительно, моя любовница, моя вина. Хоть я и ни сном ни духом. Черт их поймет, баб!.. С такой, как Габриэль, еще можно жить. Только уши воском заткнуть, а то оглохнешь… Сен-Люк вон с горбуньей живет, и ничего, не жалуется. Жанна де Коссе-Бриссак была горбата, из-за чего ее муж перенес без счета насмешек и намеков на неразборчивость некоторых охотников за приданым, равнодушных к уродству жены, поскольку женская красота им вообще без надобности. - Ваше величество, я все пытаюсь понять, каких вы все-таки предпочитаете – умных или красивых? – ухмыльнулся Рони. Он знал, что повелитель более женолюбив, чем нужно для блага государства, что он, попросту говоря, бабник. Но ведь и библейские цари Давид и Соломон были не лучше. Да и непобедимый Шарлемань целомудрием и воздержанием не блистал, в отличие от Людовика Святого, который как раз блистал, но и свои разорительные для Франции кампании в Египте продул тоже с блеском… - Я предпочитаю нормальных, - отрезал король. – Нор-маль-ных, понимаешь? Только где же их взять-то, нету их! И с какой-то вселенской тоской проговорил: - Господи, за какие грехи я влюбляюсь то в стерву, то в дуру? Ну, чем я плох? Вру я им, конечно, а как же бабам не врать? Они ведь придумывают себе такую любовь, какой в жизни не бывает, правда им не нужна. Изменяю, но кто же в наше время хранит верность?.. Зато не жаден, не груб, не зол, бранного слова им, чертовым куклам, сказать не способен! Рони сочувственно кивал: его возлюбленный повелитель был тем избранником судьбы, которому этот железный человек, хладнокровный и лишенный всякой сентиментальности, был способен искренне сочувствовать. Бойцом он был таким, что вопрос, кто первая шпага Франции – он или Крийон - оставался открытым (поскольку Генрих поотрывал бы обоим головы, вздумай они это выяснять). Благодаря природной недохватке человеческих чувств он был способен спокойно разговаривать с людьми, которых хотелось немедленно убить, притом с особой жестокостью. Поэтому Генрих посылал его вести переговоры с мятежниками о сдаче укрепленных городов и подкупать тех лигистских вождей, которых можно было вывести из игры с помощью взятки. Король любил войну, как и должен любить мужчина свое ремесло, но кровь ценил дороже золота. В одной из таких поездок в придорожной гостинице на Рони, узнав в нем доверенное лицо короля, кинулся со шпагой хозяин-лигист. Рони, не вставая со своего места, заколол его одним ударом и бросил заголосившей было свежеиспеченной вдове: «Включите в мой счет эту свинью». В этом был весь Рони – досадливо поморщился при виде невежи, помешавшего трапезе, убил, вернулся к паштету. Хозяйка, собиравшаяся кликнуть дюжих слуг с протазанами, посмотрела в бархатные шоколадные глаза постояльца, мигом оборвала вой и присела в книксене, пролепетав: «Слушаюсь, монсеньор». ...Потом она божилась соседкам, что явственно поняла: если этому кареглазому повторно помешают кушать – в живых здесь останутся только клопы и тараканы. - Нет уж, ты Габриэль трогать не смей. Я ее люблю. Да и молодая она, может, еще поумнеет. - Поумнеет? – непочтительно фыркнул Рони. – Это с каких пирогов? Умным людям смолоду опыта недостает, - вот опыт, верно, дело наживное. А если с головой плохо, дальше будет только хуже. - Да ведь не все, как ты, жену себе выбирают из двух сестер, выписав в столбик на бумагу достоинства каждой*! - возразил король. - А жаль, что не все! *Так и было.