Кольцо Бовуара. Часть 2

Кинь хлеб-соль за лес, а потом пойдешь и найдешь. (Пословица) 25 июля 1593 года, 7 часов утра, воскресенье, Сен-Дени - Мне необходимо видеть по срочному важному делу господина де Крийона. Гвардеец усмехнулся: - Не каждый, кто пожелает, может говорить с капитаном королевской гвардии. Господин де Крийон занят. К тому же он не очень-то жалует вашего брата, потому что любил покойного короля. - Надеюсь, и нынешнего он любит не меньше, - резко ответил монах. – Я здесь, чтобы предотвратить покушение на его величество Генриха Четвертого. Лицо солдата вытянулось. - Ждите, я доложу капитану. Крийон согласился принять посетителя, но встретил его неприветливо. - Кто вы? - Когда-то меня звали Филипп д,Эррель. Но вот уже двадцать лет, как я смиренный монах в аббатстве Святой Женевьевы, и мое имя брат Павел. - Откиньте капюшон. Хочу посмотреть на вас. Монах повиновался. Крийон увидел дворянское лицо – волевое, гордое, с резкими чертами, внятно говорящими о длинной веренице воинственных предков. Это был человек, ни происхождением, ни воспитанием не предназначенный для монашеской ризы, – ему бы больше подошли кираса и шлем. Монах, свою очередь, беззастенчиво разглядывал Крийона. Тот знал, что его тяжелое лицо, схожее с брылястой песьей мордой, внушает страх. Покойный король, когда ему пеняли, что с болонкой на руках он выглядит неавантажно, отшучивался: «Мастиф у меня тоже есть – мой храбрый Крийон». Брат Павел, однако, не выказывал ни малейшей робости, и это говорило в его пользу. - Говорите. Тот изложил свое дело сухо и по-военному кратко. Крийон задумался. Этот человек представлял собой загадку, которую требовалось разгадать. - А как вы узнали о готовящемся покушении? - На исповеди. Крийон поднял брови. - Что же вас побудило нарушить тайну исповеди? Ведь это запрещено? - Я спрашивал свою совесть, как мне поступить, - ответил монах, - и решил, что молчание сделает меня соучастником преступления. А я люблю короля. На то у меня личные причины – я обязан ему жизнью. Когда-то в юности я ушел от мира, чтобы больше не участвовать в этой проклятой братоубийственной войне… но она меня настигла и в монашеском звании, как видите. Он умолк, сухо щелкнул бусинами деревянных четок, свисающих с жилистого запястья (с правой рукой у него было что-то не так), потом продолжил: - Господин де Крийон, вы ведь уже немолоды, как и я. Стало быть, знаете, что иногда приходится делать выбор не в пользу абсолютного добра, а в пользу меньшего зла. И готовность делать этот выбор отличает взрослого человека от наивного и полного иллюзий юнца. - Знаю, - помедлив, согласился Крийон, - покойный государь однажды сделал этот выбор, отдав приказ убить изменника, которого ни один суд не признал бы таковым, потому что он был могущественнее самого короля. Что ж, брат Павел, благодарю вас. Так вы не просите о личной встрече с королем? – Крийон, конечно, не произнес вслух «…чтобы получить награду», но женевьевец понял и усмехнулся. - Нет, сударь. Король меня не помнит, и это правильно. Помнить и быть благодарным – это мое дело. - При каких же обстоятельствах вы встречались с его величеством? – поддавшись совершенно мальчишескому любопытству, спросил капитан. - В бою, много лет назад, - улыбнулся брат Павел, и эта улыбка на миг превратила седого монаха в юного воина. – Все последующие годы я следил из своего монастырского уединения за тем, как восходит его звезда. Я всегда верил – он тот, кто положит конец поразившему Францию безумию. *** - Сир, у вас рукав разошелся по шву, - заметил однорукий Шарль Рамбуйе. Парень вытянулся, возмужал и ловко управлялся с протезом, а от сочувствующих отшучивался: мол, зваться Железной Рукой, как героический Ла Ну, - это великая честь, осталось только по его примеру дослужиться до маршала. - Тьфу ты!.. – огорчился король. – Хорошо, не штаны. Ладно, зашейте прямо на мне. …Когда-то королева Екатерина в самых нежных выражениях писала злейшей подруге королеве Жанне, что ее наследник каждый день рвет и пачкает одежду – «такой резвый ребенок, обожаю его!» Ничуть она его не обожала, напротив, он ее бесил, поскольку по сравнению с кузенами Валуа был возмутительно здоров, румян и нахален. Из толпы свитских вынырнул паж, носивший при себе игольник и прочее нужное для спешной починки дамских нарядов: дамское дело известное, красавица то юбками за что-нибудь зацепится – и готова прореха, то у нее кружево оторвется и волочится как хвост, то неловкий или, напротив, чересчур ловкий кавалер наступит на подол и всем на радость укоротит платье. Рамбуйе и Рони заслонили своего повелителя от любопытных взглядов, и паж принялся за работу. - Одежда на мне прямо горит, - кося глазом на пажа, пришивающего рукав, виновато вздохнул Генрих. - Это вследствие живости характера, ваше величество, - улыбнулся Шарль. – Вы, как примерный христианин, имеете жизнь с избытком*. На вас глядя, понимаешь, что в самые темные времена надежда не может умереть. - Сир, а у вас сейчас специальное лицо для вранья, - вдруг заявил молодой граф Шатильон. – С таким же маниакально честным лицом вы врете вашим дамам сердца. - Франсуа, я не вру, а говорю то, что они хотят услышать, потому что правду им нечем переварить. Служители Церкви не так уж сильно отличаются от женщин – в том смысле, что напрямик им ничего не скажешь. Они ждут от меня покаяния, но разве я «каюсь»? Я делаю то, к чему меня вынуждают обстоятельства, только и всего. Сменить проповедь на мессу – значит заменить одно заблуждение другим, Бог не участвует в этих сугубо земных распрях, но если я скажу об этом кому-то, кроме вас, моих ближайших друзей, - кто меня поймет?.. - Молчите, сир! – в две глотки завопили гугенот Рони и католик Крийон. – Молчите, это добром не кончится! *** Наконец многострадальный рукав был пришит, и король, ослепительный в своем праздничном наряде из шитого золотом белого шелка, под звуки фанфар и барабанов, в сопровождении свиты и охраны направился к церкви, в притворе которой его ожидал епископ Буржский. Генрих шел пешком, как подобает кающемуся грешнику, и этот статус подчеркивал черный берет с неизменным белым плюмажем и черный плащ. Его окружали разодетые в пух и прах свитские – принцы крови Конде и Суассон, виконт Тюренн, неизменный Рони, Ларошфуко, Клод де Ла Тремуйль, Шатильон, бароны Миоссанс и Леран, Агриппа д,Обинье, Сен-Люк, молодой маркиз Рамбуйе, Теодор Шомберг, Санси. За ним следовали швейцарцы, французские пешие гвардейцы Крийона и конники Ла Гира в начищенных кирасах, сверкающих на солнце. По улице вслед за торжественной процессией валила толпа. - Храни вас Бог, сир! Слава нашему доброму государю! – кричали жители Сен-Дени и наводнившие предместье, вопреки запретам Майенна, парижане. Роялисты и лигисты обнимались, плакали, устилали цветами путь королевского кортежа, воздевали руки к небу и славили Бога, дарующего несчастной Франции законного монарха-католика. Разряженные дамы с балконов посылали королю и красавцам-свитским воздушные поцелуи, не обижая, впрочем, и бравых рубак Ла Гира. Те круглили груди, топорщили нафабренные усы и гордо подбоченивались; вычищенные до блеска кони встряхивали расчесанными гривами, кивали злыми горбоносыми мордами, выступая в такт барабанной дроби. Только сам Ла Гир не красовался, ехал злой как черт, бросая на распушивших хвосты гвардейцев свирепые взгляды. И конь под ним бил себя хвостом, как рассерженный кот, хищно прижимал уши, кося на толпу кровавым глазом. Маркиз, истовый гугенот, был недоволен как решением обожаемого сюзерена, так и бурным ликованием народа, помноженным на беспечность «этих картинщиков», как он мысленно называл своих бойцов. Поводья злого боевого жеребца, которого он велел себе оседлать вместо парадного коня, небрежно свисали с кисти; другая рука покоилась на эфесе тяжелой, тоже отнюдь не парадной шпаги. - Смотрите, сир, как вас любит народ, - заметил Сен-Люк. - А помните ли вы, сударь, как поступили с Иисусом, Которому кричали «Осанна!»? – усмехнулся Рони. Восторженная толпа не внушала ему доверия. - Народ – ребенок, как можно полагаться на его любовь? Она еще переменчивее женской, - поддержал товарища граф Шатильон. - Смотрите в оба, господа, мне не нравится, что эти добрые люди чуть ли не напрыгивают на его величество, - проворчал хмурый Крийон. – Ликовали бы они немного поодаль. - Не загораживай меня, Луи, - слегка отстранил капитана Генрих, - я ценю твою преданность, но пусть люди меня видят. Я ведь делаю это для них. - Да здравствует Генрих Четвертый Бурбон! Да здравствует наш король! - Благослови Господь нашего Генриха! Наварра! - Слава Генриху Великому! - Слава! Генрих, не замедляя пружинистого, обманчиво неторопливого охотничьего шага, то наклонял голову, приложив руку к сердцу, то притрагивался к берету. Свитские еле поспевали за ним – таким неутомимым шагом он на марше проходил по нескольку лиг, спешившись, чтобы дать передышку коню. …«Наш Генрих» - так, с ревнивым и деспотическим чувством собственности, называли своего предводителя южане-гугеноты. «Генрих Четвертый» - так, нейтрально, отдавая должное его законным правам, титуловали короля Франции католики-роялисты. «Генрих Великий» - так все чаще называли его и восхищенные соратники, и испуганные враги. Он громил войска Лиги в каждом сражении. Он на равных бился с испанцами, перед которыми дрожала вся Европа. Он разбил при Кодебеке самого Фарнезе, доселе непобедимого. «Мой Цезарь» - так, со сложными оттенками нежности, гордости, иронии и тайного сожаления о невозвратном и несбывшемся, называла его Маргарита… Она скорее любовалась им, чем любила, страсть не застила ей глаза, не мешала видеть. Что бы она увидела сейчас? - Кого вы сейчас воображаете на одном из этих балконов, сир? Которую из возлюбленных вы бы избрали в свидетельницы вашего триумфа? – вкрадчиво шепнул Агриппа. – Прекрасную Габриэль? - Нет, - так же тихо, со вздохом ответил Генрих. – Не ее. *"Я пришёл для того, чтобы имели жизнь и имели с избытком".Ин. 10, 10